Как известно, второй женой классика русской литературы Фёдора Михайловича Достоевского стала стенографистка, которой писатель надиктовывал роман «Игрок», параллельно заканчивая работу над своим самым известным произведением – романом «Преступление и наказание». В ноябре 1866 года вдовец предложил Анне Григорьевне, урожденной Сниткиной, руку и сердце, и через три месяца они обвенчались.
Тут весьма удачно подоспел довольно солидный гонорар от издателя. И, чтобы деньги не достались кредиторам, от которых Фёдор Михайлович смог избавиться лишь к концу жизни, «молодые» решили отправиться в свадебное путешествие за границу. Взяв билеты до Берлина (по 26 рублей и 35 копеек за персону), супруги Достоевские вечером 14 апреля 1867 года отбыли поездом прямого сообщения из Санкт-Петербурга.
Маршрут пролегал через польские города Вильно и Ковно, причем в окрестностях нынешнего литовского Каунаса Анну поразил открытый для движения всего 6 лет назад железнодорожный тоннель, когда пришлось «ехать под землею чуть ли не 10 минут». Что ж, этот поезд хотя бы не обстреляли местные националисты, как случилось уже в СССР…
Первым немецким городом на маршруте наших путешественников стал приграничный Эйдкунен – нынешний поселок Чернышевское в Калининградской области РФ. Здесь имели место сразу два события, хоть как-то скрасившие дорожную скуку. Во-первых, Достоевские «пообедали последний раз в России» - как и туристы-соотечественники гораздо более позднего времени, они решили потратить еще остававшиеся рубли, которые не успели обменять на инвалюту.
«Вообще станций попадалось так мало, что есть приходилось, к моему, разумеется, сожалению, очень немного», - замечает Анна Григорьевна в путевом дневнике, который, надо сказать, она вела чрезвычайно скрупулезно.
Подзаправившись, супруги сели в вагон, чтобы пересечь границу Российской империи и Королевства Пруссия. И тут к ним подошел немецкий чиновник. Пруссак привык к безусловному почтению и раболепному повиновению со стороны воспитанных в духе жесткого «орднунга» земляков, поэтому приступил к делу без лишних церемоний.
- Name? Nachname? – грозно пролаял местный держиморда.
- Кого-кого ты на …й послал?! – тут же полез в амбицию Фёдор Михайлович, хотя и понявший, что спрашивают имя-фамилию, но оскорбленный самим тоном вопроса, да и по жизни откровенно недолюбливавший колбасников.
На шум прибежал таможенник и сразу же обратил внимание на багаж прибывших, поинтересовавшись, не везут ли Достоевские чего-либо запрещенного. Но этот чинуша оказался куда гуманнее – получив отрицательный ответ, поверил на слово и не стал рыться в чемоданах и саквояжах. Да и вообще драки, все же, не случилось. Прусские бюрократы решили не связываться лишний раз с непредсказуемым «russischer Bojar», выправили туристу паспорт и отправили вместе с женой осматривать достопримечательности Эйдкунена.
Впрочем, какие уж там достопримечательности в провинциальном городишке. Довольно было и того, что здешний вокзал произвел на Анну Григорьевну чрезвычайно приятное впечатление: «комнаты в два света, отлично убранные, прислуга чрезвычайно расторопная». При виде пассажиров, угощавшихся кто кофием, а кто и Zeidel Bier’ом, женщина вспомнила, что у нее в ридикюле завалялся рубль, и предложила мужу сходить в ближайший пункт обмена валюты. Увы, Wechselstube, то бишь, меняльная контора, оказалась закрытой. Но случившийся рядом железнодорожник вспомнил о законах прусского гостеприимства и любезно подсказал, что разменять деньги можно в вокзальном буфете. Так и сделали, купив папирос, а Фёдор Михайлович спросил себе пива, после чего окончательно успокоился и даже отчасти размяк.
Памятливые пруссаки отметили пресловутую покупку табака, и когда подали состав на Берлин, позаботились отвести русской паре места в вагоне для курящих.
«Сели мы и еще какой-то жид, который сначала заговорил с нами по-немецки, но потом, видя, что мы затрудняемся ему отвечать, перешел на русский, - пишет в своем дневнике Анна Григорьевна.- Как только поезд отошел, я сейчас заснула и спала, кажется, ужасно много, так что Федя говорил мне, что я проспала Пруссию. Не видела я ни Кёнигсберга, который мы проехали ночью, ни Мариенбурга. Утром мы проехали Вислу, Elbing и многое множество немецких городов и селений».
Вот эти самые селения фрау Достоевской откровенно не глянулись. Особенно удручающее впечатление почему-то оставил живописный, казалось бы, фахверк.
«Сначала построены деревянные перекладины, а между ними лежат камни, так что вид, по крайней мере, для меня, некрасивый, - резюмировала россиянка. - Все дома обиты плетушками, которые летом покрыты диким виноградом. Померания довольно пустынная и некрасивая страна, безлесная и негористая».
Возможно, такой негатив объяснялся еще и тем, что в процессе поездки деньги с пассажиров драли буквально за все – «даже за то, если бы вздумалось сходить кое-куда, так следует заплатить один зильбергрош». Впрочем, после того как миновали Эльбинг (теперь Эльблонг в Польше) Анна Григорьевна сменила гнев на милость и уже вполне благосклонно взирала на пейзажи за окном - горы, покрытые елями и соснами, аллеи тополей. А «очень недурной» кофе, поданный во Франкфурте-на-Одере, окончательно привел супругу писателя в хорошее расположение духа.
«Но чаю достать было положительно невозможно», - все-таки сочла нужным отметить эта истинно русская женщина.
Если Фёдору Михайловичу уже довелось побывать за границей, то для его жены Берлин оказался первым в ее жизни иностранным городом (крохотный Эйдкунен не в счет, его скорее уж можно было считать деревней). Едва Достоевские ступили на перрон, к ним подскочил разбитной малый и сунул рекламный проспект отеля «Union». Туда и отправились.
Но первое, что удивило Анну Григорьевну на берлинском вокзале, так это развешанные во всех местах аккуратные таблички с одной и той же надписью «Vor Taschendieben wird verwarnt» - предупреждением о карманных ворах.
«Вероятно здесь их так много, что даже предостерегают, - сделала вывод наша путешественница. - Багажа мы ждали довольно долго. Наконец, наш проводник повел нас к экипажу, какой-то небольшой каретке. Мы сели, через несколько минут принесли наши чемоданы, и мы отправились. Федя все время бранил немцев на чем свет стоит, даже мне наскучило».
Тем не менее, первое впечатление от Берлина у Анны Григорьевны сложилось, в общем, неплохое. Узкие европейские улочки, высокие, «в три этажа» дома с крышами, покрытыми «щеточками» («Федя, здесь совсем не кроют железом!»), пестрые афишные тумбы – все это имело определенный шарм. В отличие от Шпрее – «очень гаденькой, маленькой речонки». Оказалось, «Hotel Union» находится в двух шагах от красивейшей улицы города, знаменитой «Унтер-ден-Линден». Поэтому за номер с постояльцев содрали 1 талер и 10 зильбергрошей.
Раздраженный дорогой и дороговизной Достоевский-муж непрестанно ругательски ругал и гостиницу, и погоду, и всех немцев вообще. Что может успокоить русского человека? Правильно, несколько чашек душистого чаю. Его подали - но не в самоваре, который в Европе можно было отыскать разве что среди трофеев какого-нибудь участника наполеоновского похода в Россию. Вместо сияющей медными боками ведерной емкости горничная внесла какой-то невзрачный жестяной чайник, поставленный на спиртовую горелку. Смех, а не чаепитие! (Очередная порция язвительных комментариев от Фёдора Михайловича.)
Ужин запивали уже знакомым Zeidel Bier, но как раз это было еще ничего. Помучиться пришлось с постелями, покрытыми толстыми пуховыми перинами. Быстро упарившись под ними, Достоевские потребовали себе нормальные одеяла. А потом еще и натопить печку, поскольку в номере было холодно адски и отовсюду дуло.
- Oh, diese Russen! – с облегчением вздохнул сбившийся с ног гостиничный персонал, когда привередливые постояльцы, наконец, угомонились.
«Сегодня 18 апреля проснулась я в половине девятого, - продолжает свой дневник Анна Григорьевна. - Сегодня дождь маленький, но кажется, будто шел целый день. У берлинцев окна отворены, сидят и смотрят из окон. (Здесь окна закрываются снаружи шторами, т. е. с улицы.) Видела сегодня, что большая собака везла тележку с кувшинами молока. Федя говорит, что это здесь в употреблении».
Предпринятая прогулка по городу улучшению настроения не способствовала. Равно как и грабительский курс обмена полуимпериалов на талеры, предложенный берлинским менялой. Показав прохиндею кукиш, супруги двинулись дальше и вскоре рассорились. Причиной стали прохудившиеся женины перчатки, на которые не преминул обратить внимание желчный Фёдор Михайлович. Вспылившая Анна Григорьевна в ответ заявила, что гулять им лучше порознь. Муж немедленно развернулся и отправился назад, а жена еще долго бродила по столице Пруссии, успев осмотреть все достопримечательности и добравшись аж до Бранденбургских ворот. Встречные немцы с удивлением смотрели на молодую женщину, которая как ни в чем не бывало фланировала под дождем без зонтика.
Все же размолвка с супругом Анну Григорьевну сильно огорчала. А когда она вернулась в гостиницу и узнала, что Фёдор Михайлович еще не приходил, еще более обеспокоилась, зная о проблемах со здоровьем любимого человека:
«Окна у нас были отворены, и я стала высматривать в окно, не идет ли Федя. Прошло, кажется, часа два. Я, выглянув в окно, увидела, что Федя с самым независимым видом, положив руки в карманы, идет домой. Я очень обрадовалась, и когда пришел, то мы помирились».
Череду приятностей продолжил обед из шести блюд, «самых разнообразных и по составу очень дорогих (и под конец подали омлет и два апельсина)». Впрочем, уплаченные 2 талера в итоге показались вполне приемлемой ценой за такой праздник живота. После обеда Фёдор Михалович остался в номере пить чай из презренного чайника, Анна Григорьевная же, как полагается всякой нормальной туристке, отправилась за сувенирами. Вечером нужно было ехать в Дрезден.
Хотя россиянка приобрела всего две картинки с видами Берлина, процесс шопинга захватил ее, как и любую женщину, настолько, что в отель удалось вернуться только к шести вечера. На дрезденский поезд уже явно не успевали, чем «Федя» был настолько раздосадован, что счастье молодых вновь оказалось под угрозой. Выручил кельнер Жорж, посоветовавший остаться еще на ночь, а утром отправиться следующим поездом.
«Мы согласились, - пишет Анна Григорьевна. - Федя отправился в баню русскую, а я осталась читать. Он скоро пришел (говорит, что остался доволен банею), мы напились чаю, и Федя спросил счет и пиво. Счет оказался в 13 талеров».
Утренний поезд едва не проспали, но тут же реабилитировались настолько, что в конечном итоге примчались на вокзал даже раньше, чем было нужно. Кондуктор был сама любезность - посадил Herr und Frau Dostojewski в отдельный вагон, где из попутчиков оказалась только одна девица. Наверняка железнодорожный служащий рассчитывал на щедрые чаевые, но жестоко ошибся в своих расчетах. Вместо этого дружелюбно помахав ему руками из вагонного окна, Фёдор Михайлович и Анна Григорьевна отбыли из Пруссии в Саксонию.