Она неловко подтягивает к себе и перебирает шершавыми пальцами шерстяную мохнатую нить. Та в раз натягивается, превращаясь в гитарную струну, того и гляди завибрирует, забренчит какую-то отчаянно высокую ноту, загудит паровозом, мчащимся под откос, но тут же обмякнув, с готовностью выдыхает, – у-ф-ф-ф, и я опустошаю легкие вместе с ней. То ли с облегчением, то ли обреченно закрываю глаза и, запрокинув голову, стараюсь избавиться от всего, что непроходимым комом застряло в груди.
Размеренно и неспешно она распускает мой старый свитер – ряд за рядом стирает замысловатые узоры, в одну монотонную, ровную нить и, покачиваясь в такт движениям рук сматывает в клубок. Он растет на глазах и уже едва помещается в негнущихся, узловатых пальцах. Идеально ровный, полоса к полосе он набирает силу в своей округлости, только и ждет метнуться на пол и прочертить идеальную линию от кресла прямиком в бесконечность.
А я молча наблюдаю как исчезает петля за петлей и не двигаюсь с места. Уж остался один воротник… Еще не поздно, схватить, крутануть несколько оборотов вкруг, чтобы нитка начала рваться как цепная собака и впилась в шею, запылала пожаром, но заставила эти пальцы остановиться. Но я просто смотрю как расползается узор моей жизни и даже не ищу глазами котенка – последнюю надежду вновь все запутать, навязать кружево из узлов и узоров.
Тишина, спокойствие, и только мерная поступь ходиков, отсчитывающих минуты. А может это не минуты, может часы или дни? Дни тикают размеренно и неумолимо словно портновским метром отмеряя в длину долгожданные спокойствие, равнодушие, безразличие – серый клубок, из которого уже ничего не связать.
«Тишина» – та же клетка.