Есть одно, что на самом деле заставляет меня бояться больше всего - это амнезия. Страшно,не помнить ничего и остаться один на один с чувствами, ранее казавшимися обыденностью.
А вообще чего скрывать, мой страх теперь стал моим частым гостем. Нет, я не потерял память, но, постепенно мои воспоминания стираются, да и люди, которые окружали меня как-то исчезают, даже самые родные…
Друзья теперь приходят нечасто. Нет, с кем посидеть, выпить, поболтать, такие всегда найдутся. Позвони и всё, смотришь, через час проявились, с бутылкой или без. Но, они не приносят того, что всегда есть у друзей - огромный запас воспоминаний, а там и школа, и первая любовь, и совместные драки, и пьянки, в общем, много чего интересного. Однако, со временем я стал подмечать одну деталь, что не только люди, но и вещи могут оказаться друзьями. У каждого мальчишки были такие: трофейная рогатка, солдатик, патрон, да всё что угодно, главное эта вещь сохраняет воспоминание о чем-то важном.
У меня тоже есть вещь-друг, живет в шкафу - уникальный артефакт, привезенный мной по окончании семинарии - мой китель. Китель, в котором я пять лет честно проходил обучения. Кто не в курсе, в семинариях студенты носят китель, в общем, это обычный пиджак со стойкой, френч. Правила ухода за ним весьма строги, китель должен быть подшит воротник, почищен и иметь всегда опрятный вид.
Так вот, раз в год, перед великим постом, я достаю его, осматриваю, чищу, набиваю карманы нафталином и перед зеркалом примеряю его…
Поднимаю взгляд и память моя уже далеко... Мне семнадцать и я студент первого курса N-ской семинарии. Я чист, юн и молод. Я рад тому, что умею верить, надеяться и любить. Мне не хочется кого-то обманывать, куда-то бежать. И наверно именно тогда я жил, а не существовал…
Потом многое менялось, я стал хуже, стал черстветь, глупеть и в итоге постепенно деградировать, чем и продолжаю заниматься до сих пор. А белый воротник моей души стал темным от пота блудных мыслей и греховных страстей. Я превратился в обывателя огромного мегаполиса, где свои правила, свои законы и моя вера здесь никого не интересует. Мои принципы давно убраны далеко-далеко. Мир не прогнулся под меня. Я деталь, деталь системы.
Наверно кто–то скажет, на войне как на войне, держись, бейся. Да, это верно, когда тебе семнадцать и ты готов сражаться до последнего, бежать на амбразуру с вязанкой любви и веры, говорить о том, что всё прекрасно. Но, когда тебе за тридцать, тебя уже никто не слышит, потому, что в самом грехов не больше и не меньше, чем в других, подобных тебе homo erectus.
У меня дома много икон. Я привозил их из разных стран: Италии и Греции, Египта и Черногории, Израиля и Болгарии, да и Бог помнить еще откуда. Они стоят на полках, лики светлы, не то, что моя унылая морда. Я подобно святым хочу говорить людям о Христе, кричать о вере в Бога, но, вместо этого есть только охрипший голос и бессмысленная суета в метро. Кто-то из великих сказал: «Движение – жизнь». Наверно, он был и прав, но тогда много веков назад, а сейчас, движение-это смерть.
Я искренне стараюсь любить людей, хотя часто задаюсь вопросом: «А люди ли это или просто волки в овечьих шкурах, или подделка, очередной суррогат эпохи, или вообще никого я не люблю, а просто так притворяюсь, обманывая себя, что это как-то поможет мне добраться до райских кущ?».
И стою я вот так перед зеркалом, понимая, что не будет мне больше никогда семнадцать…
А потом, прошу прощения у самого себя, что не стал тем, кем мечтал и просто существую, и дышу потому, что надо дышать. Все важные дела сделаны и лень - мать вперед меня родилась. Говорю себе вновь о том, что я ...удак, такой настоящий, холеный ...удак, которому уже всё равно.
Подобная терапия длится около получаса, потом китель ровно на год, отправляется в шкаф, пылиться и тлеть, как моя душа и тело.