− Довелось побывать в мутной компании интересантов, − начал Адик после того, как Маша вышла из комнаты. – Вызов на конферанс был от фирмы с дурацким названием. Не понять, чем рубится бабло, – ни нефть, ни газ, ни образовательный гоп-стоп. Поднапились – а в России это всегда кульминация, − и наболтали всякого. Скажу тебе ерунду – я никогда в чужие дела не лезу, – со своими бы разобраться, и это моё кредо. Но услышал фамилию Бахметова − и уши навострил, − подумал сначала, что о шефе моём – под него ведь очень многие копают, а дерьмо такое в Интернете льют, что утонет весь Мосфильм. Но слышу потом – Гольц, ещё кто-то, Раевский – ну, этого-то я знаю ещё по посиделкам в шалаше Шамиля, и опять про тебя. Странные ребята – всем лет по тридцать, все в костюмах и без баб, и затылки даже у всех одной формы. Все делали по команде, и как-то дураковато. Явно не спецы – в смысле, не из служб, – не тот уровень. На меня особого внимания не обращали, как и на певичку-партнёршу мою по конферансу – а там, я скажу тебе, была такая мамзель с конкурса красоты, − мимо не качнешься! Побыли мы с этой компанией за столом, я поначалу просто сидел, а потом хлопнул по старой привычке несколько рюмок. Очнулся уже в машине на руках мамзели – отвезла меня к себе домой, и жил я у неё еще неделю.
− А ты где обитаешь в Москве? – спросил Бахметов, стараясь стряхнуть с себя не в первый уже раз нарастающее ощущение ненужности собственной жертвы страшному молоху «бизнеса высоких достижений».
− Поначалу в Хотьково – там выстроили павильон для всяких съёмок и навезли вагончиков. Но потом моя роль закончилась. Александр Петрович уговаривал остаться, да я захандрил и решил окунуться в волны московского разврата.
− И ощущения?
− Да то же самое, что и везде. Гораздо бессмысленнее, правда, и циничнее. Ладно, молодёжь сопливая в клубах скачет – ей по возрасту положено, потом угомонится; так ведь и старики гудят по-чёрному, – будто пытаются что-то залить в себе важное, не дающее покоя, но и нерешаемое. Страшное слово – нерешаемое. Я это состояние в себе очень хорошо знаю – но пил-то я оттого, что никогда не подрасту даже на двенадцать сантиметров, а это уже было бы счастье! – а те-то отчего? Здесь я вдруг всё понял – всё дело в корнях этой гнусной перестройки – плесень лезет оттуда и всё, буквально всё, сгорает в чёрных кронах сегодняшнего дня. Я с Александром Петровичем говорил об этом – езжу к нему иногда, − он головой кивает, правильно, мол, но молчит. Он почти всегда молчит! А важное и нерешаемое – это то, что связано с какой-то целью, а точнее, с её отсутствием. Народ потерял цель – её всегда указывали сверху – и заскулил, как потерявшая след сука сеттера.
− Почему сука?
− На кобеля он в наши дни не тянет. А поскольку цель у нас всегда была сплетена с идеей справедливости – всё обрушилось в головах, − ни справедливости, ни цели. Самые шустрые без угрызений души решают свои делишки, а все остальные ушли в подполье и пьют, колятся героином или иглой Останкинской башни, да развратничают без меры.
− Всё-таки из-за отсутствия справедливости?
− И цели, не забудь. Что-нибудь с этим поменять – и лучшее может волшебным образом воскреснуть. Народ за годы подпортился, но не сгнил и пока ещё годен к употреблению. Что мне, Сергей, в тебе нравится, ну кроме всякого прочего, − то, что ты внимательно слушаешь. Все рады слушать карлика, открыв рот от изумления, ты же слушаешь внимательно – но, извини за пафос, как человека!
− Я сам часто думаю о том, что ты говоришь. Но слишком мало ещё знаю народ, поэтому пока только запоминаю то, что ты сказал.
− Вот она – пресловутая врождённая интеллигентность, – вдруг захохотал Адик, − «Я ещё слишком мало знаю, и запомню, что ты сказал». Когда я слышу такую хрень, моя философичность исчезает, и нутром овладевает демон перфоманса. Запомни, сынку, здесь излишняя воспитанность не в чести, а может и послужить знаком моветона. И стремящийся к справедливости народ иной раз может показаться таким саблезубым хамом, что огребёшь полной ложкой. – Адик по привычке опять разошёлся – в его тоне не было и намёка на горечь недавних размышлений. – И с той компашкой держи ухо востро – на кого-то ж они пашут.
− Ты можешь жить здесь постоянно – места хватит на всех.
− В домашних условиях пропадает харизма перфоманса – феномен странный, но является фактом. Я же ещё хочу почесать обществу яйца – пусть поросёнок повизжит от удовольствия. Неужели, и вправду, я когда-нибудь стану философом? – закряхтел Адик, слезая с подушек стула. – Наверное, это будет скучно. Можно или жить, или мыслить – так ставил вопрос Бальзак? Совмещать позиции трудно, но, думаю по силам гиганту. «Я запомню то, что ты сказал» − эх, чувствую, ты тоже становишься философом, − и, может, в какую тёмную ночь воспользуюсь предложением пожить здесь постоянно. Засим откланяюсь, − Адик, наконец, слез со стула и пробежал в прихожую.