Долго собирался, и вот публикую данный рассказ о Войне, такой, как ее реально прошел один конкретный человек, мой дед - Аникин Георгий Николаевич. Эти воспоминания были записаны им самим, и ничего художественного добавлено не было. История большая, как сама война, поэтому публиковать буду главами. Итак.............
1996 г. ПРОСТОДУШНЫЕ ЗАМЕТКИ ВОЕНТЕХНИКА ИЗ ШТАТСКИХ.
С первого взгляда может, И ничего в них нет,
Что-ж меня тревожат Песни военных лет?
Что-то для нас святое Скрыто в их глубине,
Строки, какие стоя Хочется слушать мне.
Песни поры военной Что сберегли для нас
Весь неприкосновенный Наших сердец запас.
Михаил Матусовский
О ЗАМЕТКАХ
Эти заметки я начал писать давно по настоянию моих дочерей и внуков. Их поддержали друзья ветераны. Дело продвигалось "со скрипом": я считал, что военные мемуары - "хобби" знаменитых генералов, военачальников. Не уверен, что закончил бы их, если бы случайно не оказался свидетелем ожесточенного спора двух солидных мужей в букинистическом магазине. Они спорили за право приобретения рукописи участника русско-турецкой войны 1877-1878 года Вонляровского. Пока они спорили, я просмотрел "по диагонали" отпечатанную на машинке рукопись. В ней говорилось не столько о перипетиях войны и генеральных сражениях, сколько о прозе жизни и быте армии на войне. Как раз то, о чем собственно я и писал. Грешным делом я подумал, что моя рукопись, если я ее закончу, этак лет через пятьдесят - сто, заинтересует будущих любителей старины и историков. Это, если хотите, явилось стимулом для окончания заметок. Одновременно мне хотелось рассказать, как война закономерно превращает "штатскую шляпу" в военного профессионала и как велик на войне элемент случайности. К сожалению, работа и суета повседневной жизни не позволили написать эти заметки по свежей памяти. А по прошествии времени памятно давние события сохраняются отдельными отрывками. Как будто просматриваешь киноленту, склеенную кое-как из отдельных кусков прошлого. Казалось бы, остальное прочно забыто, но иногда что-нибудь: пустяк, слова - вдруг оживляет забытое. Как к слову пришлось у Блока:
Случайно на ноже карманном
Найди песчинку дальних стран
И мир опять предстанет странным,
Окутанным в цветной туман!
В заметках нет описания великих сражений и громких имен, как и выдуманных, или приукрашенных событий - только факты. В вину автору можно вменить только оценку увиденного и пережитого им. Итак...
----------------------------------------------------------------------------------------
" ЭТО ПРОВОКАЦИЯ!"
Двадцать второго июня,
Ровно в четыре часа,
Киев бомбили, нам объявили,
Что началась война ...
22 июня. Воскресенье. Скорый поезд Владивосток-Москва миновал скучно-однообразные болотистые степные равнины и устремился к Тюмени. Позади бесконечно далекая, где-то на краю света, Советская Гавань - место моей трехгодичной работы. Позади, также, трехсуточное плавание на "сухогрузе" Совгавань - Владивосток в каюте знакомого стармеха (ждать рейса пассажирского судна было невтерпеж). И двухсуточное нудное стояние в длиннющей очереди за железнодорожным билетом во Владивостоке: казалось, весь Дальний Восток и Север до Камчатки, устремились в отпуска. И для всех "Владик" - ласковое название Владивостока - ключевой пункт. Поезд забит "под завязку" бывалыми дальневосточниками. Это все подвижный, энергичный народ, непривыкший к домоседству и называющий оседлых жителей “устрицами”. У многих на руках путевки в санатории и они предвкушают прелести Черноморских курортов. Они едут по этому маршруту не в первый раз. Названия большинства станций на нашем пути, у них ассоциируются с какой-нибудь вкусной едой: Владивосток - крупные красные крабы, прибайкальские станции - нежный копченый омуль. Им не нужно говорить, что только в Ачинске на перроне можно купить вкуснейшие куски жареной гусятины. Они сами предупредят вас, где можно купить карасей в сметане, а где удивительно вкусный варенец с горячей картошкой. В общем, если бы не любители вина и пива - вагон-ресторан наверняка бы прогорел... В нашем мягком вагоне устоявшаяся за шесть дней пути неторопливая жизнь: кто читает книги или толстые журналы, кто вяжет, шевеля губами при счете петель, кто с переменным успехом, развивает свой дорожный роман. А истый, любитель преферанса, заглядывает во все купе - ищет: "хотя бы третьего!" На каком-то невзрачном полустанке поезд неожиданно останавливается. Не постояв и минуты, поезд трогается и в ту же минуту в вагон входит мужчина средних лет, в дешевом сером костюмчике, с соломенной шляпой и парусиновым портфелем. Типичный сельский служащий. К нему тотчас подходит наш проводник, проверяет билет и объясняет, что наш вагон "мягкий" и ему следует перейти в другой. - Хорошо, перейду, дайте только отдышаться - на ходу ведь вскочил, - отвечает новый пассажир. Постояв немного, он вдруг спросил стоявших в проходе:
- Вы слышали, что началась война с Германией? Что Киев бомбили? - Все, стоявшие неподалеку, с удивлением посмотрели на него. - Какая война? - почти хором спросили мы. - Официально я ничего не знаю, - ответил мужчина с портфелем, - мне об этом сказал телеграфист на полустанке. - Этого никак не может быть, чтобы Германия объявила нам войну!- воскликнул старичок с седой бородой, - Что вы сообщения ТАСС не читали?
- Я и не говорил, что Германия объявила нам войну, - ответил новый пассажир. - Мне сказали, что немцы напали на нас...- и что бомбили наши города. - Да не может этого быть! Нелепость какая-то! - сразу заговорили стоявшие в вагонном коридоре, - у нас же договор с немцами подписан. И пакт о ненападении. - Но как же без объявления войны? Это бандитизм! - Да так же, как японцы напали на Порт-Артур в девятьсот четвертом. Фашистам эти церемонии ни к чему. - Но немцы же застряли по уши в войне с Францией и Англией! - воскликнул кто-то, а старичок с бородой солидно добавил:
- Бисмарк, в свое время, серьезно предупредил немцев об опасности для Германии войны на два фронта. А ведь Бисмарка немцы почитают военным гением...- и так далее, все в таком же духе. Уже все пассажиры покинули свои купе и сосредоточились в проходе, обсуждая сообщение о войне. Вагон шумел, как растревоженный курятник.
- А ведь правительство предупреждало о возможности провокаций, - пробасил кто-то в конце коридора, - где он - этот распространитель слухов? - все оглянулись - гражданина с портфелем в вагоне не оказалось. А дальневосточный экспресс продолжал мчать на запад, колеса вагона успокаивающе ритмично постукивали на стыках рельс и гремели на стрелках разъездов и металлических мостах через реки и овраги. Разговоры стихли, но вдруг вернулись несколько пассажиров нашего вагона: оказывается, они решили еще раз расспросить человека с портфелем, но как они уверяли, его нигде в поезде не нашли. А в вагоне - ресторане? - спросил кто-то. - Мы два раза прошли его, прочесали весь поезд. Это был просто трепач, или провокатор! А мы развесили уши. - Да что гадать,- успокаивал публику один из пассажиров, - скоро Тюмень - там все и выяснится. - Выяснится, что нас разыграл какой-то чмур! - резюмировал кто-то из пассажиров. Я, конечно, тоже был в полном недоумении, перебирая в памяти успокаивающие заголовки газет, сообщения и опровержения ТАСС и мне не верилось - вернее не хотелось верить, что я мчусь не в долгожданный отпуск, а навстречу войне... Неожиданно снова в разговорах возникло слово "провокация", но в ином смысле. Подсознательно, желая успокоить себя, вспоминали, что печать предупреждала о возможных провокациях на границе. Вот и говорили: - Возможно, это еще не война, а немецкая провокация, испытание нашей силы, разведка крепости нервов. Вот дадут немцам и они отскочат, говоря, что вышло недоразумение. - Мне так не казалось: Киев все-таки не граница. Но вот замелькали пригороды Тюмени, вот перрон вокзала. Увы, все стало ясно без вопросов: к каждому вагону нашего поезда устремились по десятку молодых “свежеиспеченных” лейтенантов в новенькой форме, с новенькими ремнями и портупеями, пустыми кобурами для пистолетов и чистенькими чемоданчиками. Они были бодры, энергичны и веселы. - Папаша! - кричали они проводнику, - билеты у старшего команды, ничего, что вагон мягкий, мы посидим в коридоре, ведь война идет, папаша! Мы вот вчера учебу кончили, в отпуска собирались, да теперь, видно, отгуляем их после войны! Надеемся, что это надолго не затянется...
Все они - в недалеком будущем юные командиры взводов, рот, батальонов, а если уцелеют, и генералы; никто, тем более я, профан в делах военных, (а о войне судивший по прочитанным книгам и кинофильмам) - не знали, что нас всех ждет. И, может быть, хорошо, что не знали...
Итак, наш поезд теперь шел все ближе и ближе к войне. На каждой остановке вагон, как впрочем, и остальные в нашем составе, пополнялся людьми в штатском и в защитной форме. Это, в основном, были подвижные молодые парни (частенько под шафе). Быстро и непринужденно они врастали в устоявшийся быт вагонного коллектива. Также и на другой день и на следующий... Уже не только в коридоре, но и во многих купе, вновь прибывшие сидели на нижних диванах. На моем - днем отсыпались два молодых лейтенанта, ночью спал я. Молодежь была оживлена. Они жадно хватали на станциях первые выпуски газет с более чем скудной информацией, по существу, ловили сомнительные новости, позже получившие название "ОБС" (одна баба сказала) или "сарафанное радио", шумно спорили. Пожилые командиры (Напоминаю, что название лиц командного и начальствующего состава "офицеры" было ликвидировано сразу после Великой Октябрьской Революции и восстановлено только в 1943 году, вместе с ношением погон) прислушивались к спорам, но были молчаливы, в споры не вступали. В Вологде наш "ленинградский" вагон отцепили, и большинство военных пассажиров перешли в вагоны, следующие в Москву.
Но вот за окнами замелькали пригороды Питера. - Смотрите! Кресты на всех окнах! - закричала молодая женщина из соседнего купе. И, правда, - большинство оконных стекол было оклеено крест-накрест бумажными полосами.
- Чтобы стекла при бомбежке не разлетались, - пояснил седой старичок. И добавил, - мне помнится, мало было в этих бумажках толку...
Конечно, известие о войне и ведущихся боях встревожило и меня и моих спутников. Было ясно, что привычный ход жизни сломан. Возникло непривычное ощущение неопределенности и непредсказуемости будущего. Но, пока что, мысли о невзгодах и ужасах войны скользили в сознании как бы на втором плане. Мы ведь были приучены к мысли, что война неизбежна и только относили ее на какое-то неопределенное будущее. И тогда в стране "нехороших" и "демобилизующих" пацифистов не было. Во всяком случае, соображений вроде, что война вообще "противна человеческому разуму и человеческой природе" (Л.Н.Толстой) никто не высказывал. Да и высказывания такие тогда могли быть "вредны для здоровья". По-прежнему звучал древнейший из лозунгов: "Para belbum", то есть "готовься к войне". По тому и звучал (и звучит), что оправдывал любому кесарю подготовку к войне. У нас же, мне кажется, у большинства была только тревога, что страна, Родина в опасности. И мы успокаивали друг друга, вспоминая о неоднократных заявлениях высоких руководителей, что "война будет на чужой территории" и что победа будет достигнута "малой кровью". Все, разумеется, понимали, что война есть война, что на войне, бывает, и убивают. Но такой исход как-то не связывался напрямую с собой, бессознательно отгонялся. Сказано же: "малой кровью"... Как в песне:
Мы войны не хотим, но себя защитим,
Оборону крепим мы недаром!
И на вражьей земле мы врага разгромим
Малой кровью, могучим ударом!