Коварный 1937 год
Но в ясную погоду «грянул» небесный гром, и тихое счастье было разрушено до основания — это был коварный 1937 год.
Владимир Ефимович был арестован.
Потом, через много-много лет, мы с мужем и друзьями смотрели на истертые листки доноса на партийную верхушку города Калинина и с удивлением и ужасом прочитали подписи написавших, среди них была фамилия, которая потрясла меня до глубины души — Борис Полевой, редактор Калининской правды. Много позднее, в школе мы проходили с детьми «Повесть о настоящем человеке» этого автора, тем сильнее было чувство неприязни и недоумения…
Меня с работы сняли, лишили казенной квартиры, кое-какое имущество продала за бесценок. За бесценок было продано чудное пианино — мое сердце и душа. Проглотил его Веншау — алчный скупщик и спекулянт.
В 1936-37 г. я, было, снова возобновила свои любимые занятия музыкой и пением, даже была на смотре всероссийской самодеятельности, где с успехом выступала.
Все это оборвалось, и начались скитания, описать которые трудно и невозможно: я тяжело болела, но врачи отказались оказать медицинскую помощь. У меня были преждевременные роды и ребеночек умер у меня на руках. Выходила меня бабушка Говоруха (мать жены агронома треста) — наша соседка.
С трудом нашла себе уголок у дверей одной деревенской старушки в маленькой комнатке, насквозь зараженной клопами, а весной — в «обществе» 8 маленьких поросят. Спала на сундуке у порога, отдыхала в коллективе трех плотников, которые рядом снимали комнатушку в 5 кв. м. Они жалели меня, живо интересовались моей судьбой, всегда были счастливы, если я беседовала с ними.
Остальной мир весь отвернулся и покрыл меня презрением.
Только двое милых коллег Валерия Александровна Костомарова и Антонина Ефимовна Остапова зачастую тайно вызывали меня на улицу и информировали, что делалось в обществе и как надо жить и действовать, чтобы восстановиться на педагогической работе.
Дети и мама жили у моей сестры Любы и дорогого, гуманнейшего зятя Миши, в Гатчине. Они сами очень нуждались, но моих кормили и оберегали от унижений и скитаний.
Милые, добрые люди! Пусть им жизнь дарит только радости и счастье!
19/II 1938 г. меня восстановили на работе. Обсуждали в Обкоме профсоюза. Засыпали вопросами, упрекали в недостаточной бдительности. Затем я вышла за двери и ждала «приговора». Ныла спина, стучало сердце.
Домой шла пешком, еле передвигая ноги, — так и болело все тело и голова.
Но я была счастлива: получила право работать...
Назначение дали в 15 НСШ, оплатили за 4 1/2 месяца вынужденного перерыва.
В школе меня встретили радушно, тепло.
Работала с полной отдачей всех сил: готовилась к урокам (в школе) по всем правилам методики, выступала с методическими докладами, вела драмкружок, оформляла школу к праздникам. В добавок к работе с классом директор школы Аболихина (кстати, она на заседании РК Союза больше всех упрекала меня в отсутствии бдительности) дала мне часы рисования в 5-6 классах. Работы было много... В конце года я с успехом поставила с учащимися 7-х классов «Женитьбу» Гоголя. Показали родителям, на районном, городских смотрах.
Авторитет мой снова возрос, в школе меня уважали, коллеги по параллели относились дружески.
Мне удалось снять на ул. Чехова у простых, но сердечных людей комнатку в 4 кв. м, и... (наконец-то!!!) я первый раз за все эти годы вытянула ноги на крохотной, но (по моему росту) достаточно длинной кроватке...
Мои мытарства
Была уже весна. Таяло. Солнце садилось за горизонт, и лучи его щедро грели меня в новом уголке через подслеповатое окошко. Я вытянулась во весь рост и сказала себе: «Есть ли на свете сейчас человек, который был бы счастливее меня?»
Полгода жизни в грязной конуре на сундуке у порога остались позади, как тяжелый сон, вспоминая который, я с ужасом думала: «Как только можно было пережить его?» Ведь приходилось более месяца жить в этой каморке, в обществе 8 поросят, которых хозяйка «водворила» под свою кровать, чтобы не замерзли в хлеву на дворе. Днем эти веселые животные бегали по комнате и прихожей, превращая воздух в невыносимый смрад, а пол в комнате — в вонючую клоаку. Хозяев это не трогало: они привыкли в деревне.
А я иногда часами бродила ночью на улице, т. к. уснуть было невозможно. К тому же, по приходе из школы я вынуждена была вымыть полы и в комнате и на кухне.
Описать мое состояние трудно. Человек, имеющий воображение, отлично может представить и понять, в каком «плену» я жила... Это был какой-то тяжелый кошмарный сон...
А теперь свой уголок, есть работа, можно вытянуться на кровати, почитать книгу...
Это настоящее счастье после всех невзгод!
Как мало тогда было надо и как много! Боже мой!
Весной я поехала в Гатчину и увезла с собой Идочку. Осенью ее приняли в 1 класс. Мы жили вдвоем.
Я работала. Она отлично училась. Меня уговорили петь и заниматься в оперной студии Дома Учителя. Аккомпанировала Наталья Евгеньевна Ребрина, сразу ставшая моим другом и моим музыкальным шефом.
Я снова вернулась к своему любимому занятию, Идочка с успехом занималась в драмкружке Дома Учителя. Преуспевали обе. Я уже солировала и с симфоническим оркестром Филармонии. Ждали возвращения Владимира Ефимовича. Новый прокурор обнадеживал, тем более, что все руководство следственных органов и прокуратуру постигла та же участь, что и Владимира Ефимовича. Новые люди вселяли надежду на это, но надежды рухнули. Долгие зимние вечера мы с Идочкой часто коротали у Натальи Евгеньевны Ребриной в их дружной семье, музицировали, пели...