МОЙ АНГЕЛ

- Привет! - говорит он, приглаживая пушок на лысине и почесывая изъеденные молью крылья.

- Боже мой! В каком ты виде! - Я сердито подвигаюсь на подоконнике, давая ему возможность протиснуться между мной и оконной створкой.

- Ну куда лезешь на диван грязными ногами? И вообще, ты перышки чистишь иногда?

- Кофе хочется... с коньяком...- он удобно устраивается, уложив подушки под крыла и ковыряет грязным пальцем в носу.

- Ну и манеры! - я спрыгиваю с подоконника и тащусь на кухню, мысленно чертыхаясь.

Через пять минут мы пьем чай из чашек - у него со щербинкой сбоку, а у меня без ручки, и мирно беседуем:

Он: - Пишешь?

Я: - (гордо) Пишу!

Он: - (ехидно) Печатаешься?

Я: - (холодно) Нет!

Он: - (злорадно) Не признают, значит?

Я: - (желчно) Моль не беспокоит? Нафталинчиком посыпать?

Он: - (вежливо) Спасибо. Мы уж так, как-нибудь...

Я: - (торжествуя) Уже улетаешь?

Он: - (холодно) Да. Пора.

Я: - (ехидно) Нимб не жмет?

Он: - (вылетая в окно) Дура!

Ну, вот так всегда. Прилетит, нахамит... Ангел называется! Хранитель! Ну, пишу, ну сочиняю, ну не печатают! А ты куда смотришь?

А в прошлый раз прилетел, глазки такие невинные, как две незабудки, спрашивает: «Замуж не собираешься?» А я ему: «Да за кого же, кругом одни ангелы летают, ни одного мужика...»

Обиделся. Дня три не прилетал. Я уж беспокоится начала...

И чего летает? Жалко его. И лысый, и крылья молью поедены... И сигарет я ему не предложила, а он так любит у меня покурить втихую, чтобы никто не видел. Да и кого ему хранить досталось - меня! Ну ладно, сигареты я сама выкурю. И хранить меня незачем. Я сама кого хочешь.

На этот раз он протискивается в форточку, потому что окно я не открыла. Кряхтя, усаживается на телевизор, и, кончено видит и мое зареванное лицо, и порванные черновики.

«Ну, что ж,» - думаю я. - «Твоя пора пришла. Смейся, паяц...»

Он приглаживает пушок на лысине, чешет крыло, сморкается и тихо говорит:

- Я тут думал... Не повезло тебе со мной. У других ангелы, как ангелы: в белых одеждах (одернул пиджачок), златые власы... глаза, как на иконе (заморгал часто), а я у тебя...

При этих словах он шлепается на пол и, ползая на четвереньках, собирает клочки черновиков. Потом, никогда такого не было, выходит через дверь, и я слышу шлепанье его босых ног по ступеням.

Его нет. И никогда уже больше не будет, наверное. Вчера напечатали мои стихи, а мне некому на вопрос: «Печатают?» - небрежно так, ответить: «А! Была подборка. Во вчерашней газете, кажется, не помню...»

И новый чайный сервиз стоит на полке серванта, а я пью чай, почему-то, из старой чашки со щербинкой сбоку.

И курить не хочется.

Ночь. Я просыпаюсь от стука в окно, и некоторое время лежу тихо, пытаясь успокоить заколотившееся сердце. Затем вскакиваю с дивана, дергаю занавеску, - она обрывается, заело шпингалет, и я не сразу открываю окно.

Он протискивается между мной и оконной створкой. Я чувствую теплый запах его крыльев.

- Здравствуй!

- Боже мой! Какие мы вежливые стали... - по инерции бормочу я, включаю свет и застываю на месте, не в силах закончить фразу.

... Какие у него оказывается пронзительно-синие глаза, и русые волосы, а на висках несколько прядок завиваются колечками. И крылья отливают жемчужным блеском.

Быстренько, быстренько, чай, бутерброды с сардинками, новые чашки, блюдца, свечи...

Он: - Пишешь?

Я: - (улыбаясь) Пишу.

Он: - (добро) Печатаешься?

Я: - (смущенно) Да... так...

Он: - Я рад за тебя.

И все. Мне очень хорошо сидеть вот так, молча, смотреть на него. Он мой и поэтому самый прекрасный.