«Съезди к деду. Ветеран войны, ему жить негде. Надо что-то делать, как-то пробивать, а ты – сможешь, я знаю». Главред сказала, а я замерла на месте. Было такое ощущение, как будто резко открыли дверь и дали по лицу.
…Ему в тот момент «стукнуло» восемьдесят с гаком. Бабке – восемьдесят. Пока дюжили – жили в деревне. Потом сил не стало. Детей не было. Старики задумались о переезде в город: дед без ноги, даже элементарно помыться – проблема. Написали в ветеранскую организацию, в мэрию – им обещали помочь. Деды поверили. И приехали туда, где, оказалось, никому не были нужны.
Он удивлялся потом, обивая пороги кабинетов, как же так? Ему отвечали: «Старик, ты полоумный, тебе на кладбище скоро, чего хлопочешь?» Полоумный старик хлопотал о комнатке в Доме ветеранов. Её чиновники выделить по непонятной причине никак не могли. А полоумному надо было где-то жить. И они с бабкой... сняли квартиру.
Мы встретились, когда до конца срока аренды и Дня Победы оставалась неделя. К тому времени должен был вернуться сын хозяев квартиры из армии. И дедам светила четкая перспектива стать бомжами. «Встану 9 Мая на площади с плакатом и объявлю голодовку», – завил он мне. «И сдохнешь», – сказала его бабка. «И сдохну», –согласился дед.
...Его правая нога осталась в сгоревшем танке рядом с какой-то безымянной деревенькой. В той изуродованной, изгвазданной кровью земле, которую он зубами выгрызал у немцев. Его протез, не выдержав двухлетних хождений по кабинетам, разбился, когда старый танкист запнулся за очередной порог и упал, пытаясь выпросить себе комнатку в доме ветеранов.
Он упал перед самым «главным» кабинетом. В котором сидело молодое, сытое, розовое существо. И репетировало торжественную речь ко Дню Победы. Там тоже было про зубы и землю. И существо едва сдерживало скупые слёзы.
Я думала, что задохнусь. Орала в истерике, что эту страну надо сравнять с землей и залить бетоном. Написала злой текст и поругалась с главным редактором, которая вычеркнула из него слово «сволочи» и ещё несколько похожих слов.
Газета вышла 5 мая. Седьмого деду-танкисту сказали, что он может переезжать в Дом ветеранов – комната нашлась «и без вашей сраной статьи».
Спустя где-то месяц я встретила его на улице. Он сидел на скамеечке у подъезда дома ветеранов. «Ну как, Иван Тимофеевич, все хорошо?» Он наклонился ко мне и тихо сказал: «Спасибо, доча. Пятьсот рублей хватит?»
В первые секунды я даже не поняла, о чем он. Потом горло забило так, что я смогла только проскрипеть с трудом: «Дедушка, да вы что…» А он – заплакал. По-стариковки, без всхлипов. Слезы просто катились и не успевали упасть, теряясь в морщинах...