Те, кто в период своей службы в Вооруженных Силах СССР имел прямое отношение к личному составу подразделений и частей знают, что состояние дел в воинском коллективе напрямую зависит от информации о самом коллективе в целом и о каждом военнослужащем в отдельности.
Но важно было не только своевременно получать такие сведения, но и правильно реагировать на происходящее.
В частях ВВ МВД СССР, где мне приходилось проходить службу, отношение старших начальников к такой информации было различным. Особенно вызывали напряжение мысли грубые нарушения воинской дисциплины, точнее выбор между сокрытием и докладом о них.
В Петрозаводске в/ч 6545 эта проблемы даже не обсуждалась. Есть нарушение, зафиксировал, сообщил, принял командир меры, значит, командование части не будет этот факт рассматривать в качестве вины руководителя ротного звена и наказывать офицеров. Но если происходило сокрытие, то пощады не было.
В Пуксозерской бригаде Архангельского соединения зачастую, было наоборот. Часть была орденоносная и всегда отличная. Поэтому замалчивание нарушений и чрезвычайных происшествий было дело обычное. Практически любое ЧП, связанное с неуставными взаимоотношениями и приводившее к трагическим последствиям, экспертами квалифицировались, как сердечная недостаточность.
Способы получения сведений о состоянии дел были различными. В ВПУ МВД СССР им. 60 летия ВЛКСМ рассматривали даже специальную Директиву политуправления войск о партийно- политической информации.
Ну а на местах в ротах, каждый офицер для этого использовал свои методы индивидуальной работы.
Наш начальник штаба батальона в городе Сегежа (Петрозаводский полк) имел особенность прийти в солдатский туалет ( а это было еще и место для курения), закрыться в кабинке и сидеть слушать рассказики бойцов о своих похождениях.
И мы политработники, частенько удивлялись такой осведомленности. Пока он сам не поделился передовым опытом.
Частенько перед отправкой писем на почту, они вскрывались, прочитывались и только потом старшина или делопроизводитель доставляли корреспонденцию к почтовому ящику.
Признаюсь, однажды, таким образом, удалось предотвратить самоубийство бойца перед заступлением в караул.
Младший техник ИТСО( инженерно-технических средств охраны), прослуживший год и восемь месяцев, написал родителям, что ему надоела особенность его организма, под названием энурез.
И заступая на боевую службу, он закончит сам свои мучения.
Я отреагировал моментом, прервав отдачу приказа начальником штаба на боевую службу фразой: «Объясню позже», разоружил ефрейтора, обвинив его в неопрятном внешнем виде.
Меня потом долго в пример комбат ставил.
Но основу составляли доверительные беседы с сержантским составом, солдатами и комсомольскими активистами. Нет, в роте не было «стукачей», просто разговор индивидуальный или групповой строился таким образом, что бойцы сами все рассказывали.
Как пример, на занятиях с сержантским составом, зачастую, стоило только начать хвалить другой взвод, как сразу младших командиров прорывало на откровенность и продолжение обычно следовало с фразы, «…а вот вы не все знаете товарищ старший лейтенант вот у них..».
Могу сказать, что в ротах нашего батальона практически все офицеры и политработники пользовались у подчиненных авторитетом. Мы знали своих солдат, от внимательного взгляда не ускользало малейшее изменение в поведение и в настроении воинов.
Ведь от них зависела наша карьера и благополучие.
Но такая обстановка могла быть только при условии когда действовал не писаное правило:
«Чистосердечное признание исключает наказание».