Петр Васильевич Крутилин, был мужчиной (что не удивительно), лет сорока-шестидесяти (что удивительно) и состоял заслуженным актером Рязанского театра драмы. Внешности он был непримечательной, пропитой, собственно, как и все заслуженные актеры Рязанского театра драмы. В дни, о которых идет речь, театр давал «Дни Турбиных» и роль Мышлаевского была отдана Крутилину, или как «креативно» говорили в трупе «Василичу».
Крутилин стоял, а точнее сказать, пошатывался, за ширмой и ожидал фразы Николы «Кто там?». Пошатывался он от того, что со своих «детских» актерских времен, привык позволять себе пятьдесят грамм перед спектаклем - «для раскрытия персонажа». А так как Василич был человек быстро развивающийся, он быстро развил свою привычку до пол-литра, и его персонажи стали раскрываться на столько сильно, что уже жили на сцене своей жизнью. Благо литературная некомпетентность рязанского зрителя, позволяла это делать незаметно.
Скучающий Крутилин, обводил взглядом сцену, перед глазами была пелена. Он знал, что фляга уже пустая, но все равно полез в пиджак, достал её из внутреннего кармана и «выжал» в рот пару капель. В тот самый момент, Никола - он же молодой подающий надежды актер Митя Трофимов, произнес:
- Кто там?
Услышав это, Крутилин поперхнулся, быстро убрал флягу обратно и кашляя повилял на сцену.
- От –кхе-кхе- рой! Кхе-те-кхе Ради Бо – гкхе- ткхе – ха! Кхе-кхе…
Трофимов, привыкший к «раскрытым персонажам» Крутилина, не придал значения его кашлю, продолжал:
- Да это ты, Витенька?
Между тем, это был предостерегающий сигнал, но как и большинство божественных знаков, он остался незамеченным. Тем временем, отторгнутая организмом капля трехзвездочного, в отместку провоцировала бунт в желудке Василича и судя по его бледности, удачно. Крутилин попытался было набрать воздуха в грудь, но это стало роковой ошибкой и в капельном мире, эта коньячная революционерка повесила себе медаль на грудь, за то, что в одиночку смогла поднять восстание – учись Россия. На своей фразе: «Конечно, чтоб меня раздавило», его вытошнило прямо на Митю-Николу.
Зал охнул, но Митя сымпровизировал, сказав мол «Бог всевидящий! Ты не Витя!» и пинком турнул Василича со сцены. Пока зрители находились в легком шоке, а Крутилин в тяжелом блёве, Малышевского вышел играть дублер и скандала удалось избежать.
Однако плодоовощной шрам, на карьере Трофимова, остался и в день приезда комиссии с Москвы, драма разыгралась не только на сцене, но и за её кулисами.
Как обычно в такой день, директор немотивирующе прочитал мотивирующую речь о том, что это шанс для каждого актера показать себя и бла-бла-бла и блу-блу-блу. Как обычно все отнеслись к этому с «пониманием». Как обычно Крутилин пришел в театр с полной флягой «импровизаций» и как обычно собирался опустошить её за полчаса до спектакля, но Митя коварно спутиниздил ритуальный объект и когда ничего не подозревающий Петр Васильевич, вернулся с перекура в гримерку и в предвкушении запустил руку во внутренний карман, там оказалось пусто – впервые за двадцать лет…
Кричал Крутилин, всего два раза в своей жизни. Первый раз, при рождении, второй, когда брал ипотеку - это был третий (хотя и криком это назвать было трудно, скорее то был вой). Он подскочил с места и принялся агрессивно обыскивать гримерку, как росгвардеец активиста – фляги нигде не было. Он выбежал в фойе и поспешил в курилку, вдруг там оставил – пусто. Прошелся по другим гримеркам – но все безуспешно. Звенел второй звонок, а в Крутилине по прежнему не было алкоголя.
В глазах Петра Васильевича читались и боль и отчаяние и страх. Он судорожно подбегал к коллегам и работникам театра, просил «раскрыть его персонажа», хотя бы немножечко, но как на зло, у кого-то не было, кому-то было не до этого, а кто-то тупо пожадничал. Раздался третий звонок…
По вискам Крутилина текли ручьи из пота, а сам он был на грани запустить по бедрам еще и реку из чего похуже, когда прозвучало:
- Кто там?
Дрожащими ногами Петр Васильевич пошагал на сцену. Тряслось все. Картинка перед глазами, губы, руки и еще куча органов, но самое главное тряслась жизнь Крутилина, тряслась и трескалась. Первый раз за двадцать лет он должен был играть трезвым… Как это!? Не возможно! Все будет наигранно! Фальшиво! Бездарно! И все это при Москве… Крах карьеры, сломанная судьба, алкоголизм, жизнь бомжом и смерть от обморожения, уже было запланировал себе Крутилин.
- Открой, ради Бога…
Еле выговорил он. Крутилин стоял бледный как снег и видимо действительно взывал к всевышнему. Митя, на всякий заблеванный случай, отошел от Василича подальше и ехидно продолжил:
- Да это ты, Витенька?
Состояние, в котором находился сейчас Крутилин, позавидовали бы многие йоги и любители медитаций – он ни о чем не думал. В голове его было пусто, в глазах так же. Далее, я хотел бы процитировать самого Петра Васильевича, который позже, в своих мемуарах, высказывался об этом моменте: «Я увидел перед собой яркий белый свет. Сначала, подумал, что помер, но потом услышал: Соберись! Возьми себя в руки! И понял, что этот свет – божественный».
В реальности же эта была смачная увесистая пощечина по физиономии Крутилина, автором которой являлся Митя, как и фразы «Соберись! Возьми себя в руки». Делал он её «из добрых побуждений – надо было приводить Петра Васильевича в чувство» (как позже писал Трофимов, в своих мемуарах, высказываясь об этом моменте).
- Конечно, чтоб меня раздавило.
Еще с неуверенностью, но уже с искрой произнес Крутилин.
Что произошло дальше, по сей день в народе зовется, как «Рязанское драматическое чудо». Василич пришел в себя и чем больше текста он произносил, тем более становился уверен в себе. Он находил возможность эмоционально разукрасить каждую свое фразу и действие (такие обыденные актерские задачи были для Крутилина редкостью), причем это выходило так естественно, что зритель таял в его игре. Овации по окончанию спектакля, шесть раз «на бис» и четыре букета в руках у Петра Васильевича, говорил об успехе постановки.
Московская комиссия была восхищена Крутилиным и в этот же вечер с ним подписали контракт на один сезон в известный театр.
Трофимов несколько месяцев переживал удар судьбы, не выходил на сцену, но как то пришел в театр, сказал, что «оправился» и сейчас он стоит за кулисами Рязанского драматического, присосавшись к фляге и ждет фразу после которой выходит.