Она хлопотала на кухне, наполняя её какофонией звуков. Его любимый мясной пирог уже дразнил ароматами из духовки, суп аппетитно побулькивал на плите и поджаренный хлеб золотился на фарфоровой тарелке с узором из маленьких цветов колокольчика. Маргарет особо любила эти тарелки и берегла для особых случаев. Теперь они были на столе каждый вечер. Видимо, каждое его возвращение она теперь считает чудом. Впрочем, так оно и есть.
Он приходил всегда в 19:00, как и в былые времена, но теперь не оставался с ней, а сразу после ужина уходил. Всё что у них было — сорок минут совместной трапезы. Дарел сам себе не мог ответить, зачем возвращается. Зачем он приходит сюда раз за разом. Привычка?
Ощущения давно притупились. Он не чувствовал вкуса пирога, что когда-то любил, не чувствовал насыщения, не чувствовал любви к этой женщине. Всё чаще на него волной накатывало желание вцепиться ей в горло, разодрать её белоснежное личико, купаться в её крови. Он подавлял его и продолжал жевать тост.
Не ради еды он приходил сюда — еды полно на улицах. Не ради еды защищал этот дом от других. Ради краткого мгновения, когда уже поев и выпив этот проклятый чай, от которого все его внутренности сворачивало узлом, Маргарет брала его руку в свои ладони и что-то шептала. Он не понимал слов. Человеческая речь давно стала для него лишь потоком тревожащих звуков, но её прикосновение пробуждало какую-то древнюю магию. Странное тепло внутри, будто солнце проникло в него и теперь светит сквозь ребра.
Дарел давно не видел себя в зеркало, вернее не мог увидеть. Краем сознания знал, что эта штука должна отражать его внешность, но всё-равно не мог распознать, что видит. Сознание отказывалось понимать плоские картинки. Зато он видел свои руки. Они были совсем не такими, как у Маргарет. Остатками разума он смутно помнил, что и раньше его лапища ничуть не была схожа с её ладошками, но теперь различия разительней. Почти все ногти сорваны, по тыльной стороне ладоней расползлись сине-фиолетовые пятна, на указательном пальце костяшки вовсе оголились. Это не было нормальным для человека, он знал. Но Маргарет каждый раз брала его руку с нежностью, ни секунды не колеблясь, не морщась брезгливо. Почему это его тревожит? Почему ему небезразлично?
Маргарет всегда любила его таким, какой он есть, даже сейчас, когда он мутант, труп, убийца. Даже сейчас она продолжает смотреть ему в глаза и поглаживает своими пальцами его руку. Однажды он перейдёт грань. Однажды он не сможет подавить тёмную волну. Когда он станет убивать её, продолжит ли она смотреть с нежностью? Скорее всего будет вопить, как и остальные. О, как он не хочет, чтобы она вопила.
Дарел уходил и Маргарет смотрела, как он ковыляет по их лужайке, прежде, чем захлопнуть крепкие железные двери и опустить стальные жалюзи. Прежде, чем упасть на пол и завыть от ужаса и отчаянья. Дети мертвы, муж почти мёртв. Она бы застрелилась из дедушкиного ружья, но не может оставить Дарела одного. Не хочет обрекать то, что осталось от её мужа — тот проблеск человеческого, в его глазах, когда она сжимает его руки. С каждым днём этот проблеск становится всё меньше, но он всё же есть. В день, когда он убьёт её, их души умрут вместе и возможно поэтому, встретятся снова, в другой, не наполненной болью жизни. Разве не об этом мечтают влюбленные?
