На этом финальном отрезке дорога стала совсем белой. Особенно ярко она белела, когда солнечные лучи пробивались сквозь облака, отражаясь от утрамбованной колеи. Даже слегка начинало резать глаза, как бывает когда смотришь на искристый снег в погожий день зимой. Идти становилось всё тяжелее — лямки рюкзака оттягивали и сдавливали плечи, отчего те постоянно ныли. При этом подтягивание или ослабление регулировочных строп уже не шибко помогало. Ноги тоже требовали отдыха и небольшого ремонта — я довольно явно теперь ощущал несколько мозолей на правой стопе.
Увидев что Миша и Даша довольно сильно отстали, я предложил ребятам их подождать, тем временем немного передохнув и попив воды. Чтобы разгрузить плечи, я стоял опершись грудью на палки, нагнувшись к земле, невольно изучая меловую крошку под ногами. В аналогичной позе застыл Иван. Шрайнер же снял рюкзак и уселся на обочину, разглядывая свои обветренные ладони.
— Представляешь, Вань, а ведь все эти куски мела сформировались из многочисленных раковин, скелетов и панцирей. И вот эта гора, на которую полезем завтра — я кивком указал в сторону видневшейся Кобыльей Головы — и эта белоснежная дорога, и смотровая площадка — это всё было под толщей солёной воды.
— Здесь было море?
— Даже океан вроде. Представляешь, как долго он был тут, раз мы стоим на огромных залежах кальцита?
— Получается, мы находимся посреди одного из самых древних кладбищ, ВиктОр ( он всегда называл меня на французский манер) — настолько древних, что останки многочисленных созданий превратились в гигантские надгробия. Надгробия, сформировавшиеся из самих погребённых.
Иван несильно ударил торцом палки о землю, будто ставя точку в предложении. Удар пришёлся в довольно крупный продолговатый фрагмент породы, который раскололся вдоль, обнажив интересный рисунок на одной из половинок.
— Смотри Виктор! Там отпечаток. — поднимая камень, Иван протянул его мне.
На осколке довольно чётко вырисовывался силуэт какого-то моллюска, с закрученным спиралью панцирем.
— Какой-то древний наутилус. А вернее, аммонит. Видишь как закручен? Плавал тут когда-то, горя не знал. А потом умер, но время ещё не успело стереть его отпечаток, спрессовав до состояния бесформенного камня. Сувенир! Лучше всякого магнитика на холодильник!
Я передал осколок обратно. Иван несколько секунд вертел его в руке, затем подняв на уровне лица принялся совершать им плавные покачивающие движения, имитируя передвижение в воде. Древний моллюск
«плыл» перед моими глазами. На мгновение я очень живо представил многометровую толщу воды вокруг, а в ней — древних морских гигантов, страшных чудищ с огромными зубастыми пастями, серебристые косяки рыб, вьющиеся лентой водоросли и проплывающего мимо моллюска со спиралевидным панцирем.
Мне показалось что Иван в этот момент видит что-то схожее. Находясь под впечатлением от игры собственного воображения, я медленно сказал:
— Да-а-а... И все они тут когда-то жили, и думали наверное что их водный мир таким и сохранится до конца времён. А он исчез. Почти без следа. Бесформенные горы спрессованных вместе бесчисленных жизней. И мы здесь... Среди них.
Иван бережно убрал осколок в карман брюк и ответил:
— Мы здесь просто песчинки среди бескрайней пустыни, Виктор. Жалкая кучка букашек, карабкающихся по стенам древней пирамиды. Скажи, где здесь была война в этой местности?
— Да везде... Тут сплошные места ведения боевых действий.
— И что осталось? — красноречиво Иван обвёл рукой поросшие травой холмистые просторы.
— Почти ничего. Мёртвые легли среди мёртвых.
— Муравьи обьявили войну букашкам за право обладания пирамидой. Война давно закончилась. Ни муравьёв ни букашек уж нет, а пирамида как стояла, так и стоит.
— Немного по-детски звучит версия про букашек конечно, но в целом я ...
С мысли меня сбил какой-то невнятный шум. Откуда-то из-за спины потихоньку плыл гитарный проигрыш довольно известной песни. Звук постепенно нарастал, становясь всё отчётливей. Меня посетило ощущение нереальности происходящего — мы находимся в такой местности, где даже линии высоковольтных передач отсутствуют. А тут эта песня... Да она ещё и органично так вливается в тему нашей беседы.
— Откуда музыка здесь, Вань? — реально недоумевая спросил я.
Иван и сам на пару секунд впал в ступор — видимо его мозг тоже изначально принял эту композицию как вполне уместную звуковую подкладку под разговор. Но своим вопросом я немного его встряхнул. Обернувшись назад, он констатировал:
— Это Дронго.
И действительно, мы же сами приняли решение подождать отставших, в числе коих и был Андрей, который нагонял нас теперь, грохоча своей колонкой на всю округу.
“Sweet dreams are made of this...” — скрипучим голосом сообщал Мэрилин Мэнсон.
Поравнявшись с нами, Матёрый ободряюще хлопнул ладонью меня по плечу и сказал:
— Пойдём ребята! Недолго нам осталось!
— Как-то не очень воодушевляюще всё это звучит! — кинул ему вслед Иван.
Белая дорога вильнула напоследок, затем вытянулась струной и упёрлась в небольшую дощатую беседку с двускатной крышей из камыша. Это и было бунгало, об отдыхе в котором мы грезили последние пару часов. Внутри беседки находился деревянный стол, по трём сторонам которого , буквой «П», располагались лавочки. После десяти часов утомительной ходьбы по холмистым донским просторам, эти нехитрые предметы мебели казались невероятно удобными. Снять с себя осточертевший рюкзак, размять задубевшие плечи и плюхнуться на скамью — если это и не было счастьем, то уж очень походило на его яркий отблеск.
Уложив торс на плоскость стола, лицом уткнувшись в скрещённые руки, я вяло и отстранённо наблюдал за привычными, но обострившимися сейчас ощущениями в собственном теле. Получалась эдакая медитативная диагностика. Рядом, в аналогичной позе, сидел Иван. Уж не знаю — занимался ли он в тот момент тем же, или просто дремал. Саша Шрайнер и вовсе лежал на лавке, спустив не уместившиеся ноги на землю, а голову положив на рюкзак. Шляпа при этом съехала на глаза. Где-то, пока ещё относительно далеко, похрипывала колонка Дронго, насилуя в который уже раз скудный плейлист. Я поймал себя на мысли о том что не желаю чтобы этот звук приближался. Мне хотелось чтобы Андрей шёл отдельно от своей назойливой спутницы, и было бы неплохо, если б звучание музыки постепеннно удалялось, исчезнув в последствии вовсе, а сам Дронго поскорей уже доплёлся до беседки и отдохнул от своих заезженных песен.
— Я разобью её... Или утоплю в реке... Нет, сперва разобью, а потом сожгу в костре...
А лучше брошу в костёр, когда она будет играть... И потом стану смотреть как она плавится и горит. И умолкает... Навсегда. — бормотал немец, прикрывая уши ладонями.
Иван задёргался от смеха.
— Самого спокойного из нас пробрала эта колонка уже! — сказал он поднимаясь и облокачиваясь на спинку скамьи.
— Я бы сейчас с удовольствием... — мечтательно начал я, но был перебит немцем:
— Разбил её вдребезги?
— Нет. Выпил стакан холодного «Швепс». Мутного такого, знаете... Как он там называется...
— Биттер лемон кажется.
— Ага. Вот его. Всегда в такие моменты хочется этого дерьма хлебануть.
— Не, я бы пива... — буркнул Иван.
— Если выпьешь пива, ты потом не поднимешься уже.
— А я бы и не поднимался до утра. Пару-тройку запотевших малышек приголубил бы, консервами закусил, в спальник зарылся и привет!
— А мне искупаться охота. Поплавать. — поделился Шрайнер.
— Вода ещё ледяная. Застынешь. Ты ведь не закалённый! — отечески наставлял Иван.
— Да пофиг. Нырнуть бы прям с головой. Если не сильно поздно на место стоянки придём, окунусь.
Я молча кивнул, соглашаясь с идеей немца. После стакана «Швепса», купание в холодной воде было следующим жгучим моим желанием.
— Опять Мэнсон надрывается...
Подгруженная гитара взревела совсем рядом, внезапно вдруг захлебнувшись и заглохнув.
— Батарейка села что-ли? — с надеждой в голосе вопрошал Шрайнер.
— Да, сдохла зараза ... Ф-у-у-х! Как же я устал! О-х-о-х-о-й!... — кряхтел Матёрый, высвобождаясь из объятий своего огромного рюкзака.
— Двадцать четыре килограмма Вань! Не то что у тебя... — продолжал он, усаживаясь за стол и обращаясь к Ивану. Тот лишь приоткрыл один глаз и посмотрев на Андрея сказал:
— Да, слышал уже. По радио передавали. Из твоей колонки.
— Всё шуточки шутишь! А я тем временем ...
— Да, про это тоже там было. — перебил Иван.
Дронго рассмеялся, мотая головой. Помолчав несколько секунд, он решил переключиться на Санька:
— О! Кто это там лежит? Саня что ли? Здоров Сань! Ну как тебе поход? Не устал?
Шрайнер проигнорировал вопрос, надвинув сильнее шляпу на лицо.
— Вижу что оба устали! Ну ничего — сейчас посидим, пофоткаемся, перекусим, сил наберёмся и всё — последний рывок до лагеря! А там шашлычок, тушнячок, винцо и кальянчик! — выдавливая последние капли оптимизма, надрывался Матёрый.
— Мишка там далеко идёт? — спросил я его.
— Да вон они ковыляют. Даша конечно уже еле чапает. Но девочка молодец — не ноет!
Надо спросить у неё, как ей поход.
Шрайнер нервно засмеялся, поднимаясь с лавочки.
— Пойдёмте уже фотографироваться! — крикнул он, направляясь к обрывистому краю.
Дронго воодушевлённо подскочил, открывая карман рюкзака и выуживая чехол с фотоаппаратом.
— О-о-о! Такой настрой мне нравится больше! Сейчас, я только фотик достану! Да и колонку пока зарядить не помешает.
Своё название этот участок рельефа оправдывал полностью — смотреть было куда.
Буквально в десяти шагах от беседки, поросшая редким ковылём и полынью каменистая плоскость резко заканчивалась обрывом, открывая вид на излучину Дона, окаймлённую лесом. По ощущениям, от скалистого мелового выступа до макушек деревьев внизу было не менее двухсот метров. Подобный уровень возвышенности давал обзор в несколько десятков километров даже без бинокля, правда в довольно усечённом секторе — преимущественно фронтальном. Таким образом, если стоять к реке лицом, можно до самого горизонта наблюдать перемежающиеся редкими урочищами степи, в то время как по правую руку будет возвышаться Кобылья Голова, отделяемая от смотровой площадки изрезанной оврагами долиной. Лес заходит с берега и в эту долину, значительно расширяясь, образуя в средней её части внушительный массив, преодолев который, нам предстояло поставить лагерь, оказавшись в полукилометре от подножия упомянутой меловой горы.
После короткой фотосессии на фоне пейзажей, решили перекусить. Весьма кстати пришлась завёрнутая в тонкий лаваш ветчина, предоставленная к общему столу Андреем. Так же легко залетели ореховая смесь и сухофрукты. В этот раз мы обошлись без чая и кофе, запивая нехитрую снедь водой. До захода солнца оставалось совсем немного времени, поэтому каким ни казалось гостеприимным соломенное бунгало, а всё ж в ближайшие минуты необходимо было его покинуть.
Любуясь панорамой и морально подготавливаясь к последнему на сегодняшний день, но достаточно длительному переходу, я вспомнил вдруг, что пару лет назад мы с велогруппой находили альтернативный проход к берегу, спускаясь по западному склону. В лес при этом заходили по-минимуму и в самой узкой его части. По времени такой маршрут был короче раза в три и совсем без вероятности заблудиться в лесной чаще, но самая начальная его часть вызывала у меня серьёзные опасения. Я помнил что нам приходилось тогда чуть ли не на карачках ползти по дну осыпающейся каменистой ложбины, используя велосипеды с заблокированными тормозами как дополнительную точку опоры. Однако, вся группа успешно спустилась, несмотря на все эти сложности. Быть может, сейчас склон стал более пологим, осыпавшись за несколько лет? Стоило проверить. Оторвавшись от созерцания, я позвал Михаила, который своей зеркалкой «обстреливал» округу:
— Мишган! Пойдём с тобой глянем кое-что!
Передав фотоаппарат девушке, он подошёл явно прихрамывая на левую ногу.
— Что такое? Куда пойдём?
— Да хочу показать тебе один альтернативный спуск, по которому мы два года назад уходили отсюда. Он гораздо короче, но опасный довольно в первой своей стадии. Я за Дашу и новичков переживаю — смогут ли.
— А , ну пошли посмотрим. Я бы не прочь немного сократить, если можно.
Сообщив ребятам что отойдём на пару минут, мы отправились исследовать балку.
— Всё-таки надо было тебе палочки взять Миш. — заметил я, кивая на его ноги — смотрю кроссы растоптанные не помогли.
— Да норм, в прошлый раз я сильней ноги ушатал. Сейчас только левая мудит немного.
— Ну смотри, я могу свои дать.
— Ага, чтоб и ты потом хромал? Не, оставим как есть. Доковыляю.
За разговором мы подошли к расщелине. К своему сожалению, я понял что она не то что стала более покатой, а скорее наоборот — теперь угол казался значительно острее. Либо два года назад мы были бесстрашней.
— Мишка заглянул вниз и тихо выругался:
— Да ну на х...й! Дарья тут точно кубарем свалится. Да я и сам за ней полечу так же.
— Ну да. Согласен. Глупая затея и опасная. Всё, собираемся и чешем по длинному. Только надо сразу выходить.
— Пойдём расшевелим народ и в путь.
Вернувшись, мы сообщили группе что обмануть судьбу не получится и придётся тащиться через овраги и лес. Обозначив пять минут на сборы, я сделал пару непостановочных фотографий копающихся в рюкзаках друзей и стал собираться сам.
По положению солнца выходило что у нас есть часа три в запасе. Но это в степи. А в лесу, «жёлтый шарик», как назвал его Миша, скроется куда быстрее. И всё же, поскольку преодолеть нам предстояло километров пять, мы должны были проскочить по-светлому и через лесной массив. Лишь бы не произошло чего непредвиденного. Тронулись общей кучей, но уже через несколько минут хода растянулись прежним порядком. Андрей снова завёл музыку, однако перечить в этом не стали — видно было что он порядком утомился и колонка придавала ему хоть какие-то дополнительные силы. Первые пару километров шли по равнине, пересекая плато в северо-восточном направлении, держась кромки обрывистого хребта. Пару раз мы с Иваном пытались найти проход среди спускающихся к лесу , поросших кустарником балок, но в итоге оставили эту затею — балки неизменно оканчивались крутыми обрывами. Решили не тратить силы зря и вернулись к знакомому маршруту, благо очень скоро перед нами завиляла узенькая тропка, протоптанная видимо следующими к водопою животными. По этой тропе и продолжили путь. Равнина постепенно переходила в пологий склон, а затем на пути стали появляться овраги, обойти которые не представляло никакой возможности. Успокаивало то что тропа уверенно в них ныряла, извиваясь вдоль хребтов. И раз по этим местам спокойно бродят коровы и лошади, то и наша лёгкая пехота должна была пройти.
Временами встречались довольно опасные участки с осыпающимися, теперь уже песчаными склонами, проходя которые мы старались держаться кучней, дабы подбадривать отстающих и заодно быть начеку, если кто вдруг из них пожелает свалиться.
Слава духам степи, этот отрезок мы миновали без происшествий и вышли наконец к редкому равнинному подлеску, который довольно быстро закончился, преобразовавшись в полноценный смешанный лес. Идти стало труднее, приходилось выделывать замысловатые петли, огибая непролазные дебри из ветровала и густых зарослей кустарника.
Тропа становилась всё менее различимой, теряясь на сложном ковре из опавшей листвы, сухих веток и травы, периодически переходя из сплошной линии в пунктирную, пока и вовсе исчезла, либо стала настолько незаметной, что обнаружить её не представляло уже никакой возможности. Благо, направление мы держали верно, ориентируясь по видневшейся сквозь кроны, вершине меловой горы, которая неизменно оставалась справа и сзади. По моим подсчётам, продираться сквозь чащу нам оставалось не более полутора километров, а это ещё полчаса хода в текущем темпе. Расстояние небольшое, но сложный рельеф и естественные преграды существенно затормаживали движение группы.
Да и усталость конечно брала своё — некоторые из нас начинали клониться к земле сильнее прежнего. Признаться, я так же находился в числе этих некоторых, периодически тщетно пытаясь отладить лямки рюкзака, всё сильнее заставлявшего горбить спину.
Исчезнувшая ранее тропка внезапно появилась, и снова петляла меж деревьев и кустов, в одном особенно густом участке заставляя сильно пригибаться под нависающей массивной веткой. Досадливо крякнув, я полез, подседая под неё. И казалось бы, мне удалось проскочить в этот лаз, но в последний момент, валявшаяся на земле узловатая коряга, цапнула сучком за штанину и я чуть не растянулся во весь рост. Мне повезло и я лишь забавно пробежался пару метров вприсядку, почти доставая носом до травы. Иван и немец оказались ловчее и без особых усилий прошли это препятствие вслед за мной.
Зато довольно примечательный случай произошёл в этом же месте с тяжело ступающим Дронго. Очевидцы, коими были упомянутые Иван и Шрайнер, описывают это так:
« Сквозь узкий просвет между землёй и наклонившейся веткой показался мощный силуэт Андрея, целеустремлённо и сосредоточенно двигающегося к своей цели — вечерней порции тушёнки с вермишелью. На атлетичной спине Дронго висел огромный рюкзак устрашающего вида и по словам владельца — не менее устрашающего веса.
Где-то сбоку к рюкзаку была пристёгнута карабином миниатюрная, но басовито мощная( как и сам её владелец), музыкальная колонка, из которой ревела жизнеутверждающая песня «Русский парень.»
Поравнявшись с проёмом, Андрей усмехнулся и уперевшись треккинговыми палками в землю, принялся пригибаться и протискивать свой мощный корпус в узенький просвет. Почти преодолев преграду и уже распрямляя могучие свои плечи, Дронго вдруг как-то натужно присел, как будто рюкзак его внезапно потяжелел ещё килограмм на тридцать. От невероятной и необъяснимой нагрузки затрещали и выгнулись треккинговые палки, колени слегка затряслись и рельефные ладони атлета коснулись листвы. Сперва было неясно — что за сила заставила Матёрого встать на четвереньки, но после, мы увидели что огромная ветка векового дуба, под которой проходил Дронго , упала прямо на его рюкзак.
Не успев и охнуть, мы с изумлением и неподдельным восхищением наблюдали картину, в которой Андрей, мощно отталкиваясь ладонями и коленями от земли, под грохочущий припев « Русский парень в воде не горит!» волочит на своей спине многокилограммовое бревно. Затем, лёгким встряхиванием плеч, Матёрый откинул тяжёлый ствол к ближайшим кустам, весело рассмеялся, поправил кепку и встал на ноги. После увиденного мы ещё долго не могли разговаривать, переживая и осмысливая произошедшее событие вновь и вновь.»