Если у вещей есть душа, то эта породистая, с позолоченной холкой швейная машина «Зингер» должна была зарыдать, едва сойдя с американского конвейера в 1907 году и узнав, что предназначением её жизни станет штопка мешков для зерна в послевоенной вологодской деревне и роль проводника в мир мёртвых для школьницы из шахтёрского городка.
Фигуристая, невозможно красивая машинка в пузатом деревянном футляре появилась в нашей квартире, когда мне было лет восемь. Мама привезла её с похорон какой-то тёти Насти. Это имя потом долго звучало дома — как правило, шёпотом. Обрывки таких разговоров, доносившиеся до моих ушей, будто открывали дверки в параллельные миры. Непонятность того, о чём говорили, потрясала. Покойница, кусок мыла, мёртвые глаза — от всего этот веяло такой жутью, что было невыносимо притягательно. Детское воображение рисовало картинки из немого кино: тётя Настя с покрытыми гипюровой косынкой волосами падает замертво благородному маркизу прямо в руки. Маркиз смотрит в безжизненные глаза прелестницы и тоже умирает.
Годы спустя, при переезде, обнаружив на антресолях обшарпанный ящик формы громадного шоколадного батончика, в памяти ожил маркиз, чёрные глянцевые бока старушки «Зингер», а в месте с ними — таинственная тётя Настя. Сняв крышку футляра, я долго смотрела, как свет лампы наводит блики на изящные изгибы машинки и острыми гранями сверкает в трещинах лака.
- Эта тётя Настя была швеёй?
- Ох, если бы, — грустно ответила мама.
Оказалось, что тётя Настя — никакая не дама в гипюре. Это была несчастная женщина, которая летом работала трактористкой в колхозе, а зимой штопала мешки для зерна. Мешков было так много, что в помощь тёте Насте и выдали эту трофейную машинку.
Выйдя на пенсию, женщина много пила — да так, что зимой 1982 года померла, в одиночестве и непротрезвевшая. Соседи выяснили, что моя мать — единственная родственница покойной. Вызвали телеграммой. Мама прилетела в тот же день и опешила — тело всё ещё лежало в доме. Вместе с соседом переложили старуху на крепкое одеяло и понесли в сени, где холоднее и к вызванному грузовику ближе. В узком дверном проёме по неосторожности приподняли ту часть одеяла, на которую приходилась спина, — так резко, что у покойницы открылись глаза и она с хрипом выдохнула.
Потом был морг, пьяный патологоанатом, резвый санитар, объявивший, что обмывать не станет, пока новый кусок мыла не принесут; поиски мыла в стылой ночи, похороны. Имущество покойной мама раздала. Себе оставила лишь труженицу «Зингер» с серийным номером, выгравированном на золотой бляшке под корпусом.
Думаю, обиды на судьбу у машины всё-таки нет. Её шустрая лапка успела побегать ровной строчкой по нарядным скатертям и в нашем доме. Совсем недолго — красавицу сменил швейный «комбайн» с электроприводом, — но ведь успела! И быть может, в её приглушённых воспоминаниях остались и эти текстильные картинки из жизни — жизни, прошитой счастьем.
