Когда он был маленьким Богом, ещё мальчишкой, его дорогая планета была огромной.
Высокими были деревья, и воздух чище, и море лизало следы на песчаной кромке.
И Богу легко было взять и в себя поверить, меняя цвет глаз, цвет волос и меняя лица.
Ты только подумай, какие там жили звери, ты только послушай, какие там пели птицы.
И сто колокольчиков разом звенели в небе, и тысяча мокрых носов утыкались в руки, когда он был маленьким Богом, my happy baby. Сигналы с далёких орбит принимала рубка, и щурился Млечный, и век проносился годом. И письма летели с зеркальной Альфа-Центавры: "Ну что там, освоил планету?" "Вполне пригодна". "И там расчудесно живётся?" "Вообще шикарно".
Когда он был маленьким Богом, ещё ребёнком, в его бесконечных карманах лежало лето. И мир не нуждался в смартфонах и фотопленках. И зайцы действительно ездили без билета на спинах больших черепах, на слоновьих спинах. И вечное солнце, как будто везде Карибы. А Бог океаны и суши крутил, как спиннер. Ты только почувствуй, какими могли быть рыбы.
И сотни медуз колыхались на водной глади, и сотни кораллов цвели в изумрудной взвеси.
"Ну что там у нас с поясами?" "Уже наладил". "А что там с твоим человечеством?" "Я в процессе".
Всё было настолько давно, что почти неправда: светло началось, а закончилось крайне дурно. Когда-нибудь Боженьку спросит, наверно, главный: "И что ты теперь будешь делать?"
"Я буду думать".
Когда города опустеют, и шум затихнет, и звери вернутся, а люди залягут в норы, простуженный Боже, страдающий нервным тиком, возьмётся за дело, чтоб сделать планету новой.
И также усядутся птицы на подоконник.
И также зальются хрустальные колокольца.
Седой и дряхлеющий Бог на больничной койке опять шьёт из марли нам звёздочки и смеётся.