Невеста, как увидала, сейчас же за заводского инженера замуж выскочила. А пока не вернулся — как добрая ждала

Поэтесса. Загорск, 10 апреля 1945

Опубликовано в рамках проекта «Настоящий 1945»

В вагоне. Только что уселась хлынувшая с платформы московского вокзала серо-бурая, заплатанная кое-каким «барахлом», по-зимнему укутанная толпа в вагоны электрички. Тесно. У всех какая-то поклажа — меновой и не меновой — из-под полы торг Москвы с Посадом. У молочниц бидоны. Головы их шарообразно обвязаны толстыми платками. На кряжистых телах ватные, засаленные кацавейки. Среди этого люда какими-то знатными чужеземцами кажутся молодые, стройные, в элегантных шинелях с поблескивающими эполетами военные. Их много. И, не смущаясь их присутствием, стоит в вагоне бабий говор о войне.

«Что же это за глупость, — мрачно говорит троглодитского вида старуха, откусывая от черствой краюхи кусок хлеба с треском, как в древности сокрушал кости мамонта ее пращур, — где же это слыхано, чтобы от одной войны не передохнувши, эдакую муку принявши, на другую людей гнать». — Да, все говорят, к 1-му маю с немцами замирение — по-немецки это «капут», — весело подхватывает обросший седой щетиной, весь в разноцветных заплатах старичок, тоже завтракающий краюхой хлеба. Молодая, смирного вида женщина говорит вполголоса со вздохом:

— Неужели же правда с немцами 1-го замирение, а второго мая погонят на японца?

— И очень просто, — говорит старичок внушительно. — Это не бабьего ума дело. Потому, если на японца нам не идти, так он сюда, на нас попрет.

Другая мещанка, постарше, как и первая, одетая сравнительно чисто, в рыжем, но не залатанном пальто и в большом ковровом платке, бойко и колюче присматривается ко всем смышлеными, бегающими глазами.

— У меня и бабий ум, — громко и авторитетно вмешивается она в разговор, — а я понимаю, что идти надо. Не идти нельзя, раз сверху прикажут. Там лучше нас понимают, что к чему. Только я думаю, что в Сибири леса и солдатам война надоела. Они расположились уже отдохнуть, с женами пожить, а тут тебе: к японцу на штыки. Сиганут в леса, до Владивостока не доберутся.

— Вот и вышло, что бабий ум, — укоризненно говорит старик. — А что они в лесах есть будут, как там жить будут, ты это подумала?

— А вот и подумала, — с торжествующей улыбкой отвечает мещанка. — Сибирь велика, городов, сел много. Из лесов в города, в деревни переберутся. Кто каким ремеслом займется — проживут. А там и замирение с японцами выйдет.

Старик с негодованием плюет в сторону и качает головой:

— А за дезертирство их, по-твоему, в городе или, скажем, в селе по головке погладят?

— Войной все недовольны и теперь. А там, если развал пойдет, никто на них и внимания не обратит.

— А уж это похоже на контрреволюцию, — замечает, обернувшись к собеседникам, чинно сидевший и молча прислушивавшийся к ним старший военный с черной повязкой на изнуренном желтом лице. — Про какой это вы развал говорите, хотелось бы узнать?

— Да ни про какой, — смущается заболтавшаяся гражданка. — Так, промеж себя, что молва, то и мы. А что от войны все устали, разве не правда? И вас, кто воюет, разве нам, бабам не жалко? Сколько сыновей, мужей проклятый немец с землей смешат. У меня у самой зять на фронте.

— Так на то и война, — веско произносит щетинистый старичок. — Разве война тебе забава? Так было испокон века, а ты своим умом…

Но тут его речь заглушается неистовым, похожим на вопль романсом молодого баритона. Юноша на двух костылях, с подергивающейся шеей и тиком, от которого красивое тонкое лицо становится сразу пугающе безобразным, втискивается в проход, занятый стоячими пассажирами, с романсом на тему о какой-то «блондиночке-картиночке». И после каждого куплета надрывно, изо всех сил, точно желая перекричать приговор ужасной судьбы своей, бросает ей в лицо одни и те же слова: «Моя любимая, незаменимая.» У молодой мещанки на глазах слезы:

— Я его знаю, — говорит она, доставая рубль. — Он по соседству, с нашей улицы. Какой красавец был. Барышни за ним бегали. Только-только десятилетку кончил — пошел на фронт. И невеста у него была. А вернулся — и ног нету, и на самого смотреть страшно. Невеста, как увидала, сейчас же за заводского инженера замуж выскочила. А пока не вернулся — как добрая ждала. И переписывались.

Источник: Малахиева-Мирович В.Г. Маятник жизни моей: дневник русской женщины 1930-1954 / Публ. Н. Громовой. М.: Изд-во АСТ «Редакция Елены Шубиной», 2015.

Проект «Настоящий 1945» создан студией «История Будущего» при поддержке Издательства Яндекса в рамках программы, направленной на развитие культурных и образовательных инициатив в области истории, литературы, искусства и философии. 

Знакомьтесь с другими персонажами проекта в блоге «Настоящий 1945», а также подписывайтесь на проект в Яндекс.Эфире и Яндекс.Коллекциях.