Нам казалось, что мы уже наверняка умерли, когда вертолет проклюнулся в небе. Я заметил, что кто-то пялится в бинокль, и я помахал ему окоченевшими конечностями. Умирающий коллега издавала жалобные предсмертные стоны, чтобы заинтересовать помощь. Что-то дернуло меня, и я куда-то пополз, но, помню, недалеко и кругами. Я сделал это ради того, чтобы выглядеть чуть-чуть менее мертвым, чем едва живым.
Вертолет сел на сугроб, из него сначала вылез, а потом упал одутловатый человек в шлемофоне. Он встал на карачки, потом с карачек поднялся на ноги и медленно поспешил к нам. Коллега, дай бог ей жизни, кричала и заламывала пальцы, один из которых формально так и сделал - обломившись, юркнул в сугроб. Потому что нечего ломать трагедию! С кем не бывало умирать…
Человек в шлемофоне продолжал торопиться. Я уже видел его довольное лицо и остатки жирной пищи в изгубинах. Он был очень рад нашей встрече, потому что обнял нас один за другим, потом с теплом в глазах сказал, что помочь не может, потому что вертолет набит до отказа гуманитарной помощью коренному народу.
- Утки, фаршированные антоновками! – сказал спаситель.
Он облизал пальцы правой руки и полез в карман звонить.
- Я сейчас позвоню коренному народу, и он за вами вышлет собак, - бросил он на ветер и стал куда-то говорить.
На том конце провода сказали, что будут в течение суток-трех, потому что все утонули.
Спаситель обрадовался за нас больше, чем мы сами, и пообещал выпить за это дело брудершафт. Он сказал, что нам не просто повезло, а повезло очень крупно, что удача не просто улыбнулась нам, а прямо-таки расхохоталась, и мы смело можем надеяться на просветное будущее, а то, что было раньше, пускай катится в прошлое, потому что надо смело смотреть в глаза жизни и не забывать о том, что в наших сердцах бьются корни.
Он записал на клочке бумаги номер своего телефона и аккуратно вложил его мне за шиворот, попросив при этом, чтобы мы звонили ему, когда наступит новая жизнь, потому что старая жизнь, осложненная смертью, уходит в прошлое, уступая место всему самому светлому, доброму и наилучшему. После этого он пожелал нам здоровья, счастья, любви, успехов на поприще, вприпрыжку побежал к вертолету, влез в него, предварительно облизав свои правые фаланги, взмыл в тучу и бесследно растворился в ней, словно тут и не бывал.
Мы вновь остались сами с собой как персты. Коллега обливалась ледяным потом со слезами, и продолжала умирать. Я тоже чувствовал, что неуклонно даю дуба. Раньше мне казалось, что этот дуб лежит навзничь, а теперь словно плашмя растянулся.
Между прочим, умирая, я вспомнил, что коллега моя – это не только товарищ по поприщу, но и лицо противоправного пола, в которую я молчаливо и безбожно влюблен, но не подаю об этом никакого вида, и зовут ее Барбарой. Мне стало совестно умирать просто так, исподтишка, втихомолку, без расставленных точек над ё, поэтому я измождено подполз к ней поближе, направил слабый голос ей в ухо и сказал безо всяких обиняков:
- Барбара, погоди умирать, будь моей женой.
- Ну, давай, - ответила она, содрогаясь теми частями себя, которые еще могли шевелиться. А оставалось их не так много.
Я так обрадовался, что заплясал по-пластунски, но тут же распластался в бессилии и на фоне сердечного волнения стал играть в ящик.
Кстати, Барбара продолжала не только умирать, но и рыдала, как не знаю кто, при этом, учитывая новые обстоятельства, она недоверчиво изучала мою внешность. Думаю, у нее не могло возникнуть и тени сомнения, потому что серьезность моих намерений вылупилась налицо.
- Ты думаешь, они успеют с собаками? – вопросительно прорыдала Барбара.
- Успеют они в любом случае, но в нашем случае могут не успеть, поэтому предлагаю ползти навстречу, чтобы избежать осложнений от оседлости, - простонал умирающим голосом я.
- Это отличный план, Дрю! Я так счастлива, что мы теперь пара! – слезы хрустели у нее на глазах и в голосе.
Мы стали начинать снова ползти, не забывая при этом отдавать концы и терять останки растраченных сил. Сначала это получалось неловко, но потом открылось второе дыхание смерти, и мы волоклись более вдохновенно. Иногда мимо нас проходили хмурые белые медведи, иногда проносились косматые олени, но мы продолжали ползти, воодушевленные счастьем, несмотря на то, что наши пульсы продолжали начинать заканчиваться, и мы так или иначе отдавали свои души человеку на небе.
Информационный вакуум не давал никакой пищи, поэтому мы обсасывали то, что имели, а именно размышляли о том, кто из нас окончательно умрет первый. Барбара впадала в истерику при мысли о том, что это может быть не она. Я тоже не давал слабины, когда воображал утрату: зарывался головой в сугробы и не дышал, вскидывал к небу свои заиндевевшие члены и вопрошал о справедливости и причинно-следственных связях.
Так мы ползли сквозь метель: мечтали, грезили, рыдали, прощались, умирали…
Однажды Барбара сквозь близорукие слезы обнаружила бездушную заячью падаль, и мы впопыхах ее раскусили, от чего стали умирать менее быстро, но по-прежнему упорно и безоговорочно.
Один раз мы даже вздремнули, но едва не откинулись, поэтому перестали спать и зашевелились дальше.
Коренной народ до сих пор никак не давал о себе знать. Солнце иногда многозначительно выглядывало сквозь метель, но чаще назидательно скрывалось, чтобы окончательно нас допечь отсутствием своего внимания.
- Всё! – в конце концов выдохнула Барбара. – Я сейчас точно умру.
- За что?! – вскинулся я к человеку на небе.
- Я не знаю, - ответила она.
- На каком основании!? - вопрошал я.
- Умру точно, Дрю, и не уговаривай.
Несмотря на то, что гибель недовольно дышала мне в спину, я все же отказывался верить в то, что так оно и есть. Барбара была слишком молода, чтобы искать ей замену.
- А ты подумай о чем-нибудь другом, отвлекись, - сказал я с надеждой.
- Я же сказала, что умираю! О чем тут еще думать?
- О, нет, я не смогу этого пережить! – я снова уткнулся лицом в снег и затаил дыхание.
- Погоди, Дрю, я слышу запах псины. Это наше спасение.
Изможденный донельзя, я все же приосанился и вдохнул в себя холод. Вдруг сквозь метель просунулся нос лайки. Он понюхал в нашем направлении, заскулил, потом из белой мглы вылезли его глаза и вся лаячья морда.
- Собака! – закричал я умирающим голосом от радости.
Пёс замахал хвостом где-то в глубине метели.
- Чего нашел-то? – спросил его кто-то из пурги.
Плоское лико коренного народа образовалось аккурат рядом с мордой лайки.
- А, это вы тут умираете? – спросило лицо.
- Умираем, - отозвался я.
- Совершенно! – подтвердила Барбара.
Думаю, мы оба чувствовали, что вот-вот можем склеить ласты.
- Ну, вы или умирайте, или нет, - сказало лицо. – А то дел много.
- У нас разве есть выбор? – спросил я.
- Или нету или есть. Выбор, однако!
- Ты мудр, старик, - сказал я.
- Хоть это и не так, но так оно и есть, - сказал коренной народ и добавил, - Так вы долго еще будете умирать или как?
- Сил уже нет, - сказала Барбара.
- Так заползайте тогда, - сказал спаситель и распахнул вход в укрытие.
Мы заползли в укрытие. В укрытии горел костер, и было от него тепло. Мы немного перестали даже мерзнуть. Как-то оно само ни с того ни с сего перестало. В укрытии никого не было, кроме нас и коренного народа, то есть всего коренного народа не было, но был только один, и то единственный. Он оказался довольно словоохотливым, поэтому постоянно что-то говорил, но чаще непонятно. Мы ели чем бог послал. Неприятно было, когда попадалась шерсть. Я сплевывал ее в карман.
- Не медвежатина ли? – спросил я.
- Да, не медвежатина. Утконосятина, - подтвердил хозяин.
- Скажите, это вы спешили нам на помощь, чтобы спасти? – спросила Барбара.
- Конечно я, кто же еще? Здесь нет никого, кроме меня. Остальные утонули в океане.
- Какой ужас, - закричала Барбара. - Как такое может быть?
- Такое, однако, может быть, потому что наш брат соорудил огромную лодку, чтобы уплыть, поэтому сел в лодку и уплыл, но не то что уплыл, а чуть-чуть проплыл и стал радоваться, что уже чуть-чуть проплыл, поэтому стал исполнять танец. Весь наш брат стал его исполнять. Радость ведь, однако… Лодка тоже стала танцевать и утонула.
- Это ужасно! – взялась за свое Барбара.
- Это очень хорошо, - сказал старик.
- Почему? – испугалась Барбара.
- А почему плохо?
- А почему вы не отправились со своим народом?
- Потому что мое дело наблюдать свой народ, а потом воспевать его подвиги в песнях и легендах.
- Может они еще живы! – закричала Барбара.
- Может быть, - ответил он.
- Надо бежать, надо спасти…
- Быстрая собака, да ноги коротки.
- Что?
- Сами пока оживайте тут, - пробурчал коренной народ и сделался немногословным.
Барбара погрузилась в раздумья. От нее виднелись только руки и ноги. Все остальное ушло в себя. Я тоже помалкивал, потому что все шло из головы вон плохо, и из рук – тоже.
Хозяин подбросил веток в огонь и спросил:
- А вот почему вы тут в самой середине умирать собрались? Могли бы на краю где-нибудь, чтобы не так торжественно. Пуп ведь!
- Какой пуп?
- Земли! – недовольно сказал старик.
- Какой же это пуп, если тут нормальный человек только и может, что не жить?
- Из меня никто тут не погиб ведь… - сказал коренной житель.
Я стал говорить к коренному народу, а Барбара лежала на полу и кивала, счастливая от жизни.
- Мы с Барбарой коллеги по одному цеху. Чтобы не слыть теми, кто слывет никем, нужно было быть при деле, и мы его открыли. Агентство по расследованию того, что непонятно. Однако до сих пор ни зги не очевидно. Но это не столь суть. Однажды мы увидели в небе нечто из ряда вон выходящее. Оно стремительно удалялось. Оно было похоже на всё вместе взятое. И в то же ни на что не похожее. Не медля ни малейшего времени, мы вскочили на коней и бросились вслед - что есть лошадиной и нашей мочи. Мы скакали в такой опор, что все сущее буквально сливалось перед глазами, не позволяя к нему приглядеться. Мы даже не заметили, как очутились прямо в тундре. Мы бы скакали и дальше, но наши лошади будто сговорились и пали. Ведь мороз был не то слово, да и от ягеля - одно название. Непонятный объект улетел неизвестно куда, а мы съели всех лошадей и пошли куда глаза глядят. Сперва нам казалось, что достаточно подать рукой, чтобы куда-нибудь прийти. Однако этого оказалось недостаточно. У вас тут не разберешь, какая где сторона, вернее, куда ни глянь – везде сторона, но какая именно – не понять. И вот когда мы заблудились, то, соответственно, стали пухнуть от голода, промерзать до мозга костей и, конечно же, умирать. С тех пор мы очутились у вас.
Коренной народ многозначительно вытер слюну об оленью тушу и вышел из чума вон. Вместе с этим занялись лайки, и раздался холодный сквозняк.
- Не больной он слушатель, - сказала голосом Барбара.
Мне сначала показалось, а потом и подтвердилось, что все на самом деле хуже, чем есть на самом деле, потому что внутри сделалось как-то совсем худо-бедно, и я почувствовал прежние симптомы умирания в никуда. Я сообщил об этом Барбаре и рухнул лицом в оленью кожу. Она, было, вскинулась, но тоже сделалась не по себе и застонала вблизи.
- Мне кажется, или мы снова стремимся в лучший мир? – прошептало у меня изнутри.
- Мы ведь и есть в нем… - задыхаясь, спорила со мной Барбара.
- Ты хочешь сказать, что мы уже того?
- Нет, я хочу сказать, что жизнь – есть самое лучшее, что может быть, если она не смерть.
- Но мы ведь говорим, что уходим в лучший мир, когда уходим из этого мира, значит, он не лучший.
- Да откуда тебе знать, откуда и куда мы уходим? К тому же, почему где-то должно быть хуже, если где-то хорошо?
Помню, я что-то ответил ей, потом она мне тоже что-то сказала, потом я сказал ей что-то, на что она мне ответила что-то, потом я еще раз как-то что-то произнес, после чего Барбара вздохнула и
ничего не сказала, но я старался что-нибудь говорить, чтобы наш разговор продолжался, потому что стоило ему остановиться, и мы остановились бы вместе с ним.
Я поднял оброненную физиономию и увидел, что Барбара попыталась сделать то же самое. На ней не было лица, хотя в нем и читалось, что на мне оно тоже не особенно выделяется.
- Очень похоже, что мы вдобавок заразились коронавирусом, - сказал я. – Именно поэтому мы должны быть готовы к тому, к чему обычно никто не готов, но мы были готовы на протяжении всего пути.