Один человек волочился домой. Он был истомлён заботами своей трудовой жизни и от усталости валился с ног. Когда дом, где он жил, уже показался из-за угла, в его ногах совсем не осталось силы, мышцы потеряли упругость, и человек пал на колени, упёршись обеими руками в землю. Передохнув в таком положении минуту-другую, он совсем слёг и пополз уже по-пластунски, ухватываясь руками за камни и траву, а слабыми ногами чуть-чуть, почти без пользы, подталкивая тело вперёд. Основную же работу, дававшую движение всему туловищу, он делал поясницей, то сгибая, то разгибая её понемногу, и заставляя своё тело как бы понемножечку сокращаться и удлиняться, как это делает гусеница при своих естественных поползновениях. Он мог бы проползти до ближайшего куста и набраться сил там, предавшись лёгкому сну, но у него было дело, которое не следовало отлагать. Он снимал жилище, одну мрачную дыру, и как раз сегодня требовалось внести плату за будущий месяц. Ему пришлось даже выскандалить себе досрочный аванс для этого, что стоило немалого напряжения всех его способностей и помогло усугубить в итоге обычную предвечернюю слабость. Он вполз на крыльцо, приоткрыл дверь, подковырнув её пальцем снизу и стал взбираться по лестнице. Тут он уже присел и повернулся бочком, стал толкаться немного окрепшей ногой и, цепляясь одной рукой за основания перил, справился со своей задачей почти уже с ловкостью. Оказавшись на площадке первого этажа, он только немного выпрямился из своего сидячего положения и без особого труда дотянулся до кнопки лифта. Это его несколько приободрило, так что даже какая-то едва уловимая спазма стыдливого удовлетворения проскользнула по его лицу, впрочем, лишь на мгновение. Когда двери лифта расползлись в стороны, он зацепился за края кабины и живо скользнул внутрь. Там, внутри, ему суждено было, однако, пострадать, будто это была плата за все предыдущие послабления. Хозяин жил в самом верхнем этаже, и чтобы дотянуться до кнопки, человеку пришлось чуть ли не подтянуться на поручнях, прижаться к стенке, ещё напружинить руки так, что тело почти пришло в своё прямоходящее положение, и, кое-как удерживая эту хлипкую скелетную конструкцию одной только рукой, другой дотянуться до кнопки и наконец-то прижать её. После этого кабинку лифта тряхнуло так, что человек обвалился на пол мешком костей и лежал там, не двигаясь, уже до самой остановки лифта. Когда двери открылись, ему уже не составило труда выбраться наружу. Он так же схватился руками за края дверного проёма, потянулся руками, немножко подпёрся ногами, и почти без усилия выскользнул на клетку верхнего этажа. Тут уж он не дерзнул дотянуться до кнопки звонка, а попросту подвалился к двери и дважды брякнул кулаком в её облупленную дерматиновую мякоть.
Дверь отворилась и на лестницу выскочил Фальцет, хозяйский пудель. Он принялся кружиться и прыгать вокруг. По-деловому, как это умеют делать собаки, обнюхал человека и без всякого церемониала стал тыкаться мордой прямо в лицо и уши, сопровождая это даже лизанием. Вышла наложница хозяина и увещеваниями отогнала пуделя. Человек пополз через прихожую в спальню.
Хозяин предпочитал принимать просителей не вставая со своего ложа. Он лежал на обширной постели, покрытый парчовым одеялом. Подле постели стоял журнальный столик, весь уставленный пузатыми кружками с пивом. Многие из них уже были початы. Явилась наложница и стала прислуживать ему.
Человек полностью вытянулся по полу, почти на половину своего туловища перелезши через порог. Пудель прыгал вокруг, то и дело норовя схватить его за ботинок. Чтобы постичь природу всей этой возни, хозяину пришлось даже присесть на своём ложе. От этого вынужденного движения из-под одеяла выпала палка кровяной колбасы. Хозяин уже успел порядочно её надкусить. Как только колбаса коснулась пола, пудель бросился и схватил её зубами. Но ему не суждено было полакомиться.
— Фу! — бешено заорал хозяин и замахнулся кулаком так, что пружинистая конструкция, на которой он помещался, заходила ходуном. — Фальцет! Место!
Пудель выпустил из зубов колбасу и бросился наутёк, скребя ногтями по линолеуму с какой-то особой суетной аффектацией, будто желая показать, что всё это только для виду, а своего он всё равно не упустит. Наложница тем временем подхватила надкушенную палку колбасы с пола и засунула её обратно под одеяло, тут же стыдливо поправив его. Хозяин глянул на неё исподлобья каким-то известным меж ними недобрым глазком, от чего она вся зарделась и отпрянула, почуяв его неудовольствие. Чтобы снять эту неловкость, человек вытащил из кармана штанов пятитысячный рублёвый билет. Хозяин приказал наложнице:
— Возьми деньги.
Она посмотрела в сторону человека с некоторой брезгливостью. Она была новенькой в доме и ещё не знала всех обстоятельств:
— Кто это?
— Это мужик, — ответил хозяин, прихлёбывая из кружки, и добавил. — Жалкая тварь. Отребье.
— Почему он такой?
— Всю жизнь пресмыкается и от этого стал похож на ползучее насекомое, — хозяин злобно рассмеялся и махнул рукой, подавая сигнал к окончанию мероприятия. — Возьми у него деньги.
Наложнице и самой не приходилось рассчитывать на многое в этой жизни, поэтому она проявила участие, обратившись к человеку:
— У вас есть дети?
— Да, двое, — ответил человек, но тут же поправился, — то есть трое.
— Какой вы счастливый! — обрадовалась наложница. Она взяла деньги и унесла их в дальнюю комнату, но тут же вернулась, пряча что-то в рукаве своего китайского халата. — А вот, передайте им, пусть поиграют. Им будет славно.
Она протянула жёлтый пушистый комочек:
— Это цыплёнок, куриный птенец.
Человек вывалился из парадной и его вырвало. Он ел на обед только варёное пшено и морскую капусту, поэтому вышло совсем немного. Однако, движимый какой-то природной деликатностью, он сгрёб рвотную кашицу ладонью и смахнул её на землю, где она стала неотличима от ординарной уличной грязи. Ему как будто стало легче, он мог бы даже встать и пойти, но идти было в сущности некуда, ведь он был уже дома, поэтому он решил ползти до конца. Он скатился с основания парадной на землю и пополз вдоль стены дома. Через несколько метров на стене начиналась трещина, она быстро расширялась и заканчивалась чем-то вроде небольшого провала в том месте, где стена смыкалась с землёй. За провалом открывался узкий и тёмный лаз, уходивший куда-то глубоко вниз. Добравшись до этого места, человек схватился руками за края провала и, помогая себе ногами, протиснулся внутрь.
Когда-то фундамент дома просел, что-то в нём треснуло — в кладке наметилась трещина, уходящая в глубь, образуя под домом дыру, природа которой оставалась толком не выясненной. Её хотели заделать, чтобы не допустить проникновения неблагонадёжного элемента, который тут же и потянулся, не заставив себя ждать, но один из жильцов, самый хваткий — он был из военных и ныне заведовал большим продовольственным складом — распорядился оставить и добился того, чтобы муниципальные власти поручили ему опеку этого феномена до выяснения всех обстоятельств. Так он себя обозначил хозяином этой дыры и сдавал её в найм по сходной цене, наживая на этом хороший достаток.
Протиснувшись в недра дыры, человек стянул с себя обувь, полупальто, пиджак, брюки, майку, носки и трусы. Взяв за основу ботинки, плотно сложенные друг с другом, он обмотал их всей прочей одеждой, и, так изготовив большую и рыхлую тряпичную пробку, законопатил ею проход, по которому вполз. Он не стал очищать одежду от глины и пыли, чтобы было плотней. Так он оберегал себя от ночных сквозняков, донимавших суставы. Помогало ли это от крыс? Он мало думал об этом. Едва ли.
Пришедши домой, он приветствовал детей своих. Старшая дочь выползла из тёмного угла и радостно зашипела. Она была гадюкой. Это она поедала всех крыс, поэтому в доме никто не думал о них: они жили так коротко, что не успевали о себе засвидетельствовать. Младшая дочь прыгнула из темноты прямо в объятия человека. Она была жабой. Он подхватил её, поцеловал холодную склизкую спину и пустил от себя — поиграться с сухими мёртвыми мухами, её детской забавой.
Был у него когда-то и сын — комар. Младший из всех. Его любил человек. Но сына не стало. Дочь-жаба с ним как-то играла, и, схватив языком, утянула в свой рот. Там хотела его подержать для потехи. Дети ведь любят друг друга тузить. Но когда человек увидел и потребовал выпустить сына, тот был уже бездыханен. Долго потом человек горевал. Он был безутешен. И когда комарихи слетались в дыру и стонали в потьмах, он обнажался перед ними спиной и так говорил:
— Вы могли бы быть жёнами моему сыну. И мне вы могли бы снохами быть. Но теперь его нет, так попейте хоть крови моей и его помяните. О как горько мне! Как же мне горько!
Младшая дочь переела всех комарих. Она ревновала. Она хотела быть самой любимой и была готова драться за это. Человек схоронил комара в яичной скорлупке, набитой прелой соломой. Трудно без сына. Человек мечтает о сыне — о сильном и храбром, об умном и верном. О таком, как пудель Фальцет. Собаки прекрасно справляются с копанием ям. В миг бы Фальцет осилил могилу для человеческого комара. Но человек сам ковырялся в земле. И руки в кровь разодрал. И рвал с головы тощие волосы, проклиная злую судьбу. И прахом себя посыпал:
— Ах, зачем это всё?! За что? Скажите — за что?
Дыра была подсвечена лампочкой. Когда-то электрик из жилищного управления дал человеку плафон, привязанный к проводу. В помещениях, сдаваемых в найм, полагалось иметь освещение. Лампа слепила глаза и беспокоила дочерей. Они прекрасно ориентировались в темноте и не любили напрасного света. Свет должен идти изнутри. Человек понимал это. Он вымазал плафон глиной, так что сияние лампы стало почти неразличимым.
Ещё в дыре была плесень. Она восползала по дальней влажной стене от самого низа огромным серо-зелёным мягким пятном. Человек не понимал или не помнил — кем она, плесень, приходилась ему. Если была его дочерью, то от кого? Он не знал, от какой бы жены мог он прижить подобного рода дитя. Он мысленно перебирал всех своих жён: мало было действительно живших, тем более в близости с ним, но много было воображаемых, а это ведь тоже частенько имеет последствия — если в них верить и сильно любить.
Были жёны: кухарки. Коренастые, широкоплечие, толстоногие, крутозадые. Они споро принимались за дело, но быстро чахли в дыре. Их супы прокисали и выливались в помои. Были жёны: гулящие. И тогда был полон дом молодых озорных мужичков. Играла гармонь, звенели бокалы и весёлый табачный дымок пеленал всех вокруг, как вуаль, и пронзался лишь острыми взглядами, которыми жёны сверкали, скрываясь в дымных клубах от человека. Были жёны: яростные, как вепри. Они разрушали обстановку жилища, рвали одежду, пыль вздымали клубами, драли волосы, били посуду, в кровь разбивали человеку лицо. Были жёны: астральные. Они сразу взмывали в эфирное небо и там повисали на годы, вступая в учёные диспуты с махатмами Шамбалы. Хозяйство тогда приходило в упадок. Они до сих пор висят где-то там. Были жёны: стеклянные. Они были прозрачны и дивно сияли в лучах заходящего солнца. Но стоило к ним прикоснуться, как они падали и разбивались на мириады осколков, которые было не вымести, и они долго ещё резали ноги до крови, впиваясь в них тонкими иглами. Были жёны: прочие. Но всех не упомнишь теперь.
Вся любовь, которую ныне мог человек изместить из себя, изливалась на его дочерей. Сегодня он принёс им в подарок игрушку — живого цыплёнка. Он его отпустил — тот упал на песок, встрепенулся, робко высунул голову. Пучеглазая младшая дочь сидела насупившись. Старшая дочь совершила смертельный бросок. Она умела быть грациозной, как молния, даже в таких бытовых мелочах. Отец любовался её совершенством. Жёлтый комочек пропал в её пасти — почти полностью. Дочь повалилась на пол, в напряжённом усилии сдавливая свою жертву. Но человек бережно подхватил её на руки и обнял, прижимая к груди. Он нежным усилием разжал её пасть и высвободил цыплёнка. Птенец был отравлен ядом гадюки. Человек откусил ему голову и выплюнул на пол. Гадюка схватила её и прозмеилась в свой угол, чтобы там насытиться ужином. Человек стал разжёвывать оставшееся тельце, не брезгуя перьями. И нажёванное он сплёвывал, чтобы и младшая дочь смогла подкрепиться — она жила без зубов и любила себя насыщать влажной мякотью, перемешанной с кровью и отцовской слюной.
Ужин кончился. Пора было спать. Завтра снова на службу. Человек был обязателен и пунктуален. Он улёгся на спину, головой прислонившись к боковому своду дыры, там, где плесень вовсю разрослась. Старшая дочь обвилась телом вокруг его шеи и положила узкую голову на плечо. Дочь-жаба прыгнула на голую грудь и там распласталась, согреваясь отцовским теплом. Он смотрел в глаза своей дочери и думал о том, как быстро она выросла. Она совсем взрослая. Что ждёт её? Какие испытания приготовила для неё судьба? Скоро ли наступит тот горестный день, когда его дочери покинут родное гнездо? С кем он останется и как будет жить? Старшая дочь уползёт ещё раньше. С ним останется плесень. Она не покинет его. Но кто же она?
Он лежал недвижим, как мертвец. Сон однако не шёл. Томила загадка происхождения плесени. Загадка родства. Что в этом мире останется, когда он уйдёт? Будет ли это достаточным, чтобы жизнь не считалась прожитой зря? Чтобы время не уходило напрасно, человек решил развлечь себя воспоминаниями.
Однажды его попросили подежурить на заседании научно-познавательного клуба в академгородке. Он вспомнил, как некий докладчик-аспирант тряс перед ними выкладками на тетрадных листах и с жаром убеждал собрание:
— Все разновидности грибной жизни, и в первую очередь плесневидные, есть высшая форма существования. Они прибыли на Землю из глубокого космоса, используя попутные метеориты как средство межпланетного транспорта. Говорят, они утратили знания, разум, язык — пока добирались к нам. Так долго! Подумайте: вечность несоизмеримых пространств. И теперь лишь молчат, отвращая нас от попыток вырваться из земной колыбели. Но не верьте лжецам! Не верьте! Пустые слова. Глупые антинаучные домыслы, — аспирант покрылся испариной; растрёпанный, он трепетал кликушей в порыве энтузиазма. — Возьмите транзистор! Я прошу вас. Просто транзистор. И присев в ночной тишине подле гриба или плесневого нароста — крутите. Я прошу вас проверить — самостоятельно! Ручку крутите, крутите, крутите! И вы: услышите.
Вдруг кто-то постучался в двери. Аспирант насторожился. Оправился, подошёл, открыл, заглянул, оглядывался и кивал в сторону собравшихся, как будто что-то объясняя, как будто извиняясь за свою занятость и обещая подойти попозже, но его как будто кто-то тянул за рукав, а потом он успел лишь сказать, что на минутку отлучится, и — исчез. Навсегда.
Вспоминая, человек волновался и думал. Где теперь раздобудешь транзистор? И на что? К нему ведь и батарейки, пожалуй, нужны. Но ведь есть же другие пути. Давайте не будем игнорировать физику и биологию. Человек — сложнейшая на Земле электрическая машина. Его мозг — источник множества малых зарядов. Он как антенна, ловящая вибрации магнитных полей. Как эбонит, растёртый бархатной тряпочкой. Кость головы и волосы только усилят эффект. Волосы — тоже антенны. Поэтому люди в древнем Китае заплетали волосы в косы и застывали подолгу в вычурных позах — так они принимали сигналы из космоса, от мудрых своих прародителей. Нужно просто настроиться на нужные волны. Нужно каким-то усилием воли и мысли научиться вращать внутренность мозга в нужную сторону. Потоки зарядов привести в резонанс с сигналами плесени. Мозг лежит в голове сырым неуклюжим комком. И рождаемые им заряды тут же тонут, погрязшие в собственной внутренней тяжести. Нужно свой мозг загипнотизировать — заговором, заклинанием, умной молитвой, самовнушением — чтобы он перестал быть балластом и полетел. Нужно внушить ему, что его просто нет. Есть только чистая, наэлектризованная мысль, парящая в бесконечном океане магнитных полей. Долой гравитацию мозга!
Человек закатил глаза, обращая их к плесени. Он стал смотреть сквозь сумрак, как она молчаливым пятном восходит над ним.
Плесень мыслит всем телом. Она вся — сплошной мозг, распростёртый на плоскости. Могучая горизонталь, снимающая назойливое давление вертикали. Живите подобно плесени! Из точки вырастает прямая, из прямой плоскость, из плоскости — пространство. В нём — миры, измерения, бездны. В нём сознание, дух. В нём — противостояние света и тьмы. Человек ползучий и человек простирающийся — хозяин всех измерений, властитель времени. Плесень лежит открыто пред космосом, и звёздные ветры сметают с её поверхности всё лишнее, оставляя лишь самое ценное. Плесень — это форма совершенного общества, идеальной государственности, конгломерата братских народов. Плесень — это код высшей гармонии. Если бы художники создавали свои полотна, уподобляясь плесени, их совершенству не было бы предела.
— Я отрясаю свой ветхий мозг себе под ноги, я топчу эту бесноватую гадину, я оскверняю его и предаю забвению. Я пуст и открыт, я чист и готов — вместить в себя плесень. Воззвать её царствовать в покинутых чертогах, в пустой оболочке — в доме, из которого изгнан извилистый демон. Покрыть себя спорами плесени, вот что мне нужно! Пусть прорастает. Пусть расстилается по поверхности тела, как по гниющему овощу. Пусть во тьме заблуждений фосфоресцирует светом неизречённой таинственной мудрости.
Человек пошевелился. Дочери тоже не спали. Они просто лежали в безмолвии, свободные от суетных побуждений. Ночь наполняла смыслом их естество. Днём, когда человек уходил на работу, они засыпали. Человек бережно снял их с себя. Дочь-гадюка уползла в укромное углубление, дочь-жаба, передвигая короткими толстыми ножками, отправилась освежиться в бадье с тепловатой подвальной водой. Когда она была ещё головастиком, эта бадья была для неё колыбелью. Человек встал на колени и ногтями стал соскребать со стены плесень, тут же пихать её в рот и проглатывать. Он усердствовал и когда закончил, его сразу вырвало. Он сгрёб ладонями скопившуюся рядом мелочь: пыль, цыплячьи перья в крови, сушёных мух, которыми игралась его младшая дочь. Он смешал всё это с рвотной массой и съел. Он отхлебнул немного воды из бадьи. Дочь уже вылезла оттуда и сидела в его ногах, безропотно наблюдая за деяниями своего отца. Он смотрел в пустоту. Его разум был чист, и то, что в нём проносилось, искрясь тугими вьюнами, было не мыслями даже, но чем-то похожим на священные директивы, испускаемыми высшим разумом прямо из центра вселенной:
— Пыль, перья, слюна, мягкая рвотная кашица. Бесхитростная поэзия первоэлементов. Тайная чистота, скрытая от внешнего глаза. Вывернутая наизнанку — прочь от скверного мира. Каша-малаша. Способ её приготовления живёт инстинктом в каждом ребёнке с рождения. Человек является в мировую песочницу, чтобы выбраться к свету из тёмных хитросплетений своей органической жизни. Каша-малаша для посвящённых есть кала-шамаша — священное время, когда бог Солнце вручает Хранителю ключи от небесного храма.
Когда человек воспринял сердцем полученные послания, его снова вырвало. Присев на корточки над свежими массами так, что затылок упёрся в каменистый свод дыры, человек жидко испражнился. С тщанием смешав всё в однородную массу, он отпил немного из бадьи, поставил её на место и съел всё дочиста. Его снова вырвало, обильнее прежнего. Он осмотрел результат и возрадовался. Он начал черпать ладонями кашицу и старательно втирать её в свою кожу — сначала лицо, потом голова и всё ниже, укрепляя втирание радостным внутренним речитативом:
— Теперь хорошо! С меня сдуло всё лишнее эфирными вихрями. Я окутан пространством. Я впитываю формулы вечности и простоты. Я способен стать светочем истины и понести её в массы. Я государственник. Я крепкий семейственник. Я тоже хозяин! Я даже больше. Я плесневик. Я ползучая правда. Я вездесущая смрадная складка. Я высший художник. Во мне бушует сакральная наглость. Я благородная мразь. Я всезнающий гриб. Я — сплошная поверхность. Я сладко гниющее пламя. Я протухшая плоть, благословлённая тленом. Я — подлая ипостась, подставка под плесень. Настоящий я — это она. Это плесень. Матушка плесень! Сущность, выдавленная наружу, ставшая чистой энергией, производящей миры из ничто. Я пойду босиком по земле. Я — песнь, струящаяся в рытвинах мутным потоком. Я выброшу туфли. Их подмётки истёрлись. Пусть пудель грызёт их. Фас! Грызи их, Фальцет! Друг человека. Грызи! Мне нужно ползти. Нагим и всесильным. Прямо сейчас, чтобы засветло быть, там где я должен. Там где я нужен. Я раньше всех прибуду на службу. Кто посмеет явиться раньше меня, того будет старшая дочь моя жалить, того будет младшая дочь проклинать! Берегитесь отравленных наших проклятий! Ату их, дети мои! Ату их, мои славные бестии! Я расстелюсь по земле, прямо у проходной, в нашей незасыхающей луже, которая славится за тысячу вёрст изобильной жижей своей, и озарённый лучами восходящего солнца, я всем им скажу, что должен сказать:
— «Доброе утро, дорогие товарищи!»
Санкт-Петербург, апрель 2020 г.
Об авторе
Николай Старообрядцев. Автор романа «Белый цветок» (Чтиво, 2019). Начинает свой творческий путь в Архангельске, где пишет тексты и музыку, выступает с группой сподвижников на андеграундной сцене. Неистовые, почти истерические выступления привлекают к себе особое внимание — на группу пишут донос и вызывают на допросы в прокуратуру, двоих участников запирают в психиатрическую больницу, выступления запрещают. Укрывшись от мира, Николай читает классическую и религиозную литературу, проводит культурологические исследования, изучает инженерное дело и шахматы, начинает создавать роман «Белый цветок». В какой-то момент он понимает, что его духовный опыт не может быть достоверно переведён на страницы книги без специальной теоретической и аскетической подготовки. Притворившись поэтом, он бежит в Петербург, где немедленно поступает на философский факультет. Оказавшись в новой благотворной среде, активно выступает на конференциях, под разными псевдонимами публикует статьи о феноменологии, языке и искусстве, продолжает совершенствовать мастерство художественного слова.
