С тех пор, как погас телевизор, огонь — моё единственное развлечение.
Верчу в руках зажигалку. Огонёк загорелся — огонёк погас. Загорелся — погас. Это завораживает, это мне нравится. Могу часами играть с пламенем, обжигать пальцы и ладони так, чтобы чувствовать, как по руке расползается боль. А потом наслаждаться тем, как она проходит, не оставляя даже следа. Это очень необычное чувство: я ощущаю себя повелителем огня, но мой пирокинез действует только с зажигалкой в руках. Это удручает.
Ещё я люблю поджигать что-нибудь. Неважно что. Это может быть целлофановый пакет, кусок пластика, бумага, даже собственные волосы на руках и ногах. Обожаю вдыхать запах, такой неприятный, такой жуткий и противный, но одновременно с тем притягивающий. В нём чувствуются следы чего-то очень горячего, чего-то, что может разрушать.
Это как держать в руках музейный пистолет со спиленным бойком. Из него убивали людей, он испачкан в невидимой крови, он — сильнейший монстр из всех, что когда-либо придумывало человечество. Но самое страшное в этой маленькой машинке — что она существует не в фантазиях сумасшедших, а лежит у меня в руке. Мёртвая, уже не рабочая. Больше не способная убивать.
Вот и огонь в моих руках — ручной. Не способный к убийству. Я даю ему небольшую волю, разрешаю пощипывать мои руки. Съедать волосы и целлофан. Пока он под моим контролем — он не опасен. Но стоит дать ему чуть больше воли, упустить тот момент, когда следует затушить — и всё. Огонь не бывает мёртвым, он всегда жив и всегда хочет убивать. В этом его природа.
****
Сон никак не идёт. Я лежу на сломанной кровати. У неё нет ножек, поэтому я почти на одном уровне с полом. Руки покоятся с миром под подушкой, там им прохладнее. Где-то капает вода. Громко и гулко, будто на дно глубокого колодца. Я очень устал, но сна нет. Это раздражает.
Ночи тут холодные, даже летом. Всю жизнь я прожил в маленьком городке с названием Кобальт. Тут добывали кобальтсодержащие руду, отсюда и название. Потом руда кончилась, обогащающий заводик закрылся, а народ разъехался в поисках новых мест для заработка. Инфраструктура рухнула буквально за пару месяцев, и город превратился в деревеньку с десятком жилых домов.
Несколько пятиэтажных хрущёвок стояли пустые. В двух, в некоторых квартирах, ещё обитали люди. Но в основном все жили в деревянных домах — их проще отопить и есть всегда свой огород. Хотя бетонные люди — так мы называли жильцов хрущёвок — приспособили под это двор.
В городе не ловила сотовая связь. Зато был стационарный телефон, которым никто не пользовался. Здесь жили всеми забытые и никому не нужные люди. Без надежд и перспектив. Как я.
Однажды пропало электричество. Совсем. Мы думали — обрыв, отправили делегацию в город за помощью. Телефон не работал же. Те, кто поехали в город, так и не вернулись. Может нашли для себя новую жизнь там, а может и свою потеряли по пути. Я был в городе самый молодой, единственный, кто мог пока не думать о смерти.
****
Возвращался я, как обычно, в девять часов. В городе всё шумело, люди праздновали Новый Год. Настроение у меня было приподнятое, во многом благодаря новогодней атмосфере, царившей вокруг. Казалось, что в такой день точно не может случиться ничего плохого у молодого инженера, работающего во второй ступени производственного цикла. Денег было достаточно, дома ждала семья. Но что-то странно покалывало то ли в груди, то ли в мозгу.
Неприятно.
Тем временем я уже был почти у дома. Уже думал о том, как в семейном кругу отпразднуем Новый Год. Как подарю детям подарки и они радостно их развернут. Как выпьем с женой бутылочку шампанского и всей семьёй пойдём прогуляемся. Осталось всего-то миновать пятиэтажные хрущёвки. Мимо меня пробежал пьяный в ноль молодой человек, за ним ещё трое, весело крича и задорно кидаясь снежками. А мне вдруг стало неспокойно. Будто я — огромная точилка когтей для жёлтого огнегривого льва. Последний поворот.
****
Зажигалка в очередной раз обожгла кожу. Телевизор молчал уже очень давно. Что же будет дальше? Дальше будет так: наша деревня вымрет постепенно, и останусь один я. Из города никаких вестей. Может быть, про нас забыли, может быть, на нас забили. Много таких заброшенных посёлков по всей стране. С развалинами заводов, с подведёнными от основных транспортных магистралей ветками полуразрушенных дорог. Всё это слишком часто превращается в руины. Слишком быстро.
Поднявшись с кровати, я выхожу на улицу. Уже где-то за горизонтом блестит рассвет. Мы отрезаны от внешнего мира, мы — остатки никому не нужных людей. Мы умрём, а о нас даже не вспомнят. Вчера умер Василий Иванович. Бетонный человек. Бедные они, после выключения света совсем беспомощные. Большая часть, правда, уехала в город и не вернулась. А вчера вот не проснулся Василий Иванович. Теперь осталась лишь одна живая хрущёвка. С теплящимся огоньком жизни в одиноком окне.
С раннего утра у меня полно дел. Наносить воды из колодца, полить картошку, свёклу, морковку и прочие овощи. Растопить печь, воды нагреть. Вечером подготовить баню. Помочь старому соседу. Он мне за это платит молоком, у него есть две коровы. И иногда курятиной, потому что он так же завёл себе маленькую птичью ферму. В свободное время я брожу по закрытому навечно заводу. Машины вывезены очень давно, всё, что тут осталось — голые стены, лестницы, переходы, кочегарка. Огромное пустое пространство.
Посреди самого большого цеха — остатки костра. Моего костра. Я часто его тут развожу. Строю из старого забора маленький макет деревянного домика и поджигаю. Это очень весело — наблюдать, как языки пламени поглощают импровизированный брус, как из окон валит дым. Как трещит крыша из настоящего шифера. Этот огонь уже чуть более опасен, чем от зажигалки. Но он по прежнему подчиняется мне.
В центре пустого зала нет для него еды, кроме той, которую ему выдаю. Недавно я скормил ему работающий телевизор. Он мне был не нужен — света же нет, но я люблю смотреть, как плавится пластик. Как лопаются конденсаторы и с микросхем стекает жидкое олово.
****
У каждого человека есть свой маленький кусочек мира. Он имеет разные совершенно размеры, формы, устройство. Всё в рамках отдельно взятого разума. У меня такой мир был тоже, и он был ограждён стенами дома. В нём жила моя семья, в этом мирке. В него я всегда приходил уставший после работы и расслаблялся, чувствуя, что в каждом уголке этого дома живёт маленькая часть меня самого.
Удручает одно. Всё это было. Мой мир был уничтожен. Съеден заживо безумным алчным злым роком. В тот новогодний вечер, когда я миновал последний поворот…
Моему взору предстал мой дом, охваченный пламенем. Из окон валил дым. На крыше трещал шифер. Вокруг участка не было больше домов, и огню было нечего есть. Поэтому он был под контролем и рано или поздно должен был уняться.
Уняться, чтобы открыть мне путь к пожарищу собственного мира и обнаружить обглоданные пламенем детские кости под железной сеткой кровати на пружинах, которая, кажется, так и осталась стоять на своём месте. А потом найти ещё один скелет, с оплавленным куском золота на косточке безымянного пальца. Умыться слезами, смыть ими горе, в которое превратился смысл жизни. И навеки приковать себя к городу.
****
Сегодня дурной день. Над городом ползли и ползли облака, не давая солнцу просочиться сквозь них. Я сидел на трубе кочегарки и смотрел вдаль. Единственное, что меня всегда привлекало — красота. А с самой высокой точки — с той самой трубы, на которой я сидел, открывался просто божественный вид на посёлок и лес. Дорога до города уходила вдаль, как сброшенная шкура змеи. До ближайшего населённого пункта километров сто пятьдесят, не меньше.
Блеснул свет. Потом ещё раз. Из-за поворота вынырнула машина с ярко горящими фарами. Это более чем любопытно, что она тут забыла. Интересно... В этой дыре? Спускаюсь вниз, медленно бреду к центру города. Машина стояла посреди дороги, водителя не было видно. Номера значились какие-то совсем не местные. От изучения машины меня отвлёк скрип дверей пятиэтажки. Из неё вышел человек и, увидев меня, заорал во всю глотку..
— Живой! Ребят, тут человек!
Из соседней пятиэтажки вынырнуло ещё двое, и они бросились ко мне. Это нормально, когда на тебя бегут три человека с большой скоростью — броситься самому. Что я и сделал.
— Стой! Ты куда? — орал тот, что увидел меня первый. Я не сбавлял темпа, не знаю почему. Наверное, потому что они тоже не собирались этого делать.
Мимо меня, прошелестев колёсами, пронёсся автомобиль. Когда он остановился, из него навстречу мне направился один из выбежавших позже.
— Что вам нужно и зачем вы меня преследуете? — поняв, что окружен, я наконец решил начать диалог. Вся троица приблизилась ко мне и встала на расстоянии где-то метра два.
— Он живой!
— Да-да, настоящий.
— Боже, как же повезло ему.
Громкий шёпот владельцев автомобиля действовал мне на нервы.
— Чего вам надо? Да. Я жив и здоров. Надоели, — громко и отрывисто, как будто стреляя в воздух, произнёс я.
— Просто мы не думали, что есть ещё живые люди в городах, — это был женский голос. Та, что бежала последней. — Заехали поискать провизию и топливо.
Все они были молоды. Всем им было чуть больше двадцати.
— Это что ещё за тупые шутки? Что значит — живые в городах? — произнесённые этой девушкой слова поставили меня на тропу размышления. В голове активно связывались факты. Отсутствие света, люди, пропавшие по пути в город, и вот эти трое приезжих. Кажется, настало время долгого разговора за чашечкой чая.
— Так, ладно, пока молчите. Поехали-ка лучше ко мне в дом.
****
Чай был уютный. Атмосфера домашняя. А вот беседа страшная.
Все крупные города были уничтожены в третьей мировой войне. Все поменьше были зачищены биологическим, шумовым и прочим новейшим оружием. Оставшиеся в живых путешествуют по миру на машинах в надежде отыскать хоть какое-то убежище.
— Так давайте организуем его здесь? — я посмотрел на гостей. Паша, Лера и Женя — живые в царстве мертвецов. Ведь мы — весь этот город — мертвецы. Мы доживаем остатки своих дней, даже не зная о том, что случилось. Мы были никому не нужны, даже богу, что пропустил нас, верша свой апокалипсис.
У каждого человека есть свой кусочек мира.
И границы моего кусочка расширились после того, как он мне стал не нужен. Сгоревшие стены превратились в лес вокруг города, что принял меня в себя и заморозил во времени, как древнее палеонтологическое ископаемое.
— Кобальт — идеальное место для последнего пристанища, — я глотнул чаю. Не хочу отпускать ребят, они слишком живые, слишком новые и энергичные. Слишком пропитанные надеждой.
— Нет, увы, не идеальное, он далеко от транспортных путей. Нам нужно место поближе, чтобы собрать остатки цивилизации. И … — за парня закончила девушка:
— И устроить там колыбель для нового человечества.
Всё же я был прав. Этот город теперь и есть мой мир. Замороженный, заторможенный, но мой. И я — его негласный глава. Все, кто здесь живут — моя семья, о которой я забочусь так или иначе. Вернее, теперь буду заботиться. Я понял это только сейчас, когда узнал, что мир за пределами нашего уничтожен. Да и пусть он идёт к чёрту, мы мирно доживём тут остаток своих дней. Я об этом позабочусь.
На рассвете машина отправилась обратно. А новость, которую она привезла, навсегда останется только со мной. И мы продолжим жить, не заметив, что наступил конец света.