Старческий лик Луны в седых локонах облаков благосклонно взирает на землю, прогоняя мрак и пронося свой свет даже в самые тёмные уголки. Такие, например, как подворотня, в которой мы стоим.
— Пиздец, блядь! – резюмирует отливающий за углом Стас. – Это полный, блядь, пиздец!
— Да, – киваю. – Всё так. Пойдём?
— Пойдём, – Стас выходит из-за угла, застёгивая ширинку.
Вчера Стаса бросила девушка, и он второй день люто загоняется. Когда я спросил, что его утешит, он ответил, что бухло или даже что-нибудь покрепче. Теперь мы идём на «литературную вечерю», где, я уверен, он найдёт всё, что хотел, и даже больше.
***
— … именно поэтому я ненавижу и презираю бардов, поэтов, философов и иже с ними, – я вижу, как в глазах самых сообразительных из моих недоумевающих слушателей зажигаются первые искорки негодования, и заканчиваю мысль. – И себя – в первую очередь.
Секунд пять повисшую тишину нарушает лишь хруст почти порвавшегося шаблона. Такие тексты они ещё не слушали. Однако вскоре сошедший с рельс поезд мысли возвращается на пути и со всей скоростью устремляется к станции «Творческий кризис». Я вижу, как одно за одним светлеют их лица, и через мгновение меня уже хлопают по плечу, утешают, говорят, что это скоро пройдёт, и я смогу писать дальше. Да, месседж не дошёл, но я хотя бы выговорился.
Я встаю с ораторского кресла и иду в коридор. Там одеваются последние гости, кому за тридцать. Они понимают, что сейчас начнётся афтерпати, и от всей литературности происходящего останется только название. В туалете кто-то громко и, судя по звукам, обильно блюёт. Кто-то говорит мне «До свидания», я машинально жму протянутую руку и иду дальше. Через приоткрытую дверь в комнату я вижу, как на диване кто-то сосётся, а Стас с незнакомым мне парнем дискутируют о поэзии:
— Единственное, что я скажу с полной уверенностью – это то, что Бродский – хуесос! – порывисто восклицает Стас.
— Хуесос, – соглашается незнакомый парень. – А о Хармсе что думаешь?
— Это который стихи детские писал? – удивляется Стас.
— В том числе.
— Ну, хорошие стихи, даже учил что-то в школе.
— А ничего более серьёзного не читал у него? – огорчённо спрашивает незнакомый парень.
— Не, ничо не читал, – грустно признаётся Стас.
Парень на диване отстраняется от девушки и совершенно некстати заявляет:
— А я, вот, Чехова люблю!
Разговор тут же перекидывается на прозу, а я продолжаю свой путь. Открываю старую дверь с помутневшим стеклом и погружаюсь в успокаивающий полумрак кухни. Тут открыта форточка, но помещение всё равно полностью в дыму. Включен газ, но это не особо помогает. Холодно. Я сажусь на табуретку у стола и задумчиво раскачиваюсь взад-вперёд. Я один. Половина курящих пошла провожать до метро гостей, а вторая половина уже курит в третьей комнате что-то более интересное, чем сигареты. Мысли обуревают со всех сторон, хочется ещё глубже забиться в угол, в котором я сижу, чтобы хоть как-то спрятаться от них. Дверь со скрипом приоткрывается, на кухню заходит незнакомая девушка. Я приветливо киваю ей на случай, если на прошлой такой встрече мы переспали.
— А что ты тут сидишь совсем один? – участливо спрашивает она.
— Устал немного. Хочу тишины.
— А-а-а, – понимающе кивает она и садится рядом. – Я слышала кусок того, что ты читал. Почему ты так всех ненавидишь?
— Я не всех ненавижу. Только себя и узкий круг лиц в своём окружении.
— Почему?
— Потому что мы бесполезны. Все эти диванные творцы, поющие о свободе, а наутро спешащие в офис. Это давнее явление, всегда были такие люди. И самое страшное, что они верят в то, что говорят. Они верят, что они лучше других, что у них есть принципы, мнение, независимость.
— А разве нет? – удивляется она.
— А разве да? Посмотри, что происходит. Все их радости – зачитать десятку слушателей свои корявые опусы, после чего набухаться в смерть и наутро решать, когда собираться в следующий раз.
— И всё?
— Всё. А, ну ещё, те, кто помоложе и похаризматичнее, ебутся. Остальные смотрят порно и дрочат. Теперь всё.
— Жестоко ты о них...
— О нас.
— Что?
— Я точно такой же. И не могу выбраться из этого порочного круга.
Я молчу, она тоже. Смотрю в окно. Там опять идёт дождь вперемешку со снегом. Мерзость.
— Хочу уехать отсюда куда-нибудь. Туда, где солнце. В Испанию или Италию. Не могу больше всю эту дрянь терпеть.
Она встаёт и, наклонившись, обвивает мою шею руками и шепчет в ухо:
— Раз хочешь – значит обязательно поедешь.
— Не-а, – качаю головой. – Не поеду. И никто другой не поедет.
— Почему?
— Потому что мы ленивые, – я медлю, но нехотя заканчиваю мысль. – И в большинстве своём абсолютно бездарные. Пойдём. Я хочу выпить.
Я освобождаюсь от её объятий, встаю и иду в комнату. Бесцеремонно двигаю обжимающуюся парочку и наливаю себе дешёвый вискарь. Выпиваю залпом, беру первую попавшуюся бутылку с пивом, делаю несколько больших глотков, наливаю ещё виски, пью. Меня начинает потихоньку разъёбывать, я чувствую это, но наливаю ещё. Сижу минут двадцать, периодически догоняясь. В комнату неожиданно врывается Стас:
— Гандоны есть?!
Нащупываю в кармане квадратик, отдаю без лишних вопросов. Он наклоняется, целует меня в щёку, красноречиво жестикулирует и убегает назад. Сижу ещё чуть-чуть, пока не надоедают причмокающие звуки рядом. Встаю, шатаясь, иду к подоконнику, беру все оставшиеся там сигареты и пепельницу. Выхожу в коридор, там невозможно пахнет шмалью. Хозяин квартиры снуёт по комнатам туда-сюда, однако ничего не делает, лишь сотрясает воздух, ругаясь на всех, кто попадётся на глаза. Сажусь у самой входной двери, прямо рядом с ботинками. Ставлю пепельницу, достаю какой-то Винстон, закуриваю. Курю одну за одной. Из ванной слышны стоны. Там ебётся Стас. Кажется, с той самой девушкой, с которой я разговаривал на кухне.
В голове вертолёты, мысли тянутся, как каучук. Думаю о том, как же атмосферно то, что сейчас происходит, и что надо бы написать об этом всём.
Я же, кажется, писатель.