15
Прошли годы, превратившие Никаса, Литу и Лету в спокойных, молчаливых стариков, а Томаса - в высокого сильного мужчину, больше похожего на воина, чем на музыканта. Память об эпохе плавающих домов - некогда расплавленная докрасна и своевольная в движении, словно вулканическая магма - постепенно остыла, остановилась и под прессом суетных городских будней превратилась в твердую изверженную породу воспоминаний, в белый камень с тонкими черными венами, чьи прихотливые пересечения образовывали на гладкой поверхности холодные пейзажи прошлого – достаточно далекого, чтобы расстояние между ним и настоящим уже уравнивало правду и вымысел. У коренных хотя бы в третьем поколении горожан традиции и герои эпохи плавающих домов вызывали лишь снисходительную улыбку, но Альби это не обижало. Их жизнь на твердой земле сложилась скорее удачно, шелкоторговые дела шли исправно, вместе с Никасом, Литой и Летой в мастерской работали трое наемных ткачей, а в лавке – четверо по моде набриолиненных приказчиков.
Томас писал музыку. Заказы на мессы, мотеты, кантаты, пассионы и оперы поступали регулярно, но широкая известность к нему не торопилась, что, впрочем, нисколько его не угнетало. В омут, давно заверченный необоримыми, стихийными городскими силами: славой, властью и деньгами, Томас вообще не стремился, да и к профессии своей относился без чрезмерной патетики - как к ремеслу, вроде гончарного или портняжного. Ремеслу, в котором главное – навык. В самом начале карьеры он, правда, пытался экспериментировать и украшал музыку воспоминаниями из собственного детства - тонкими ювенильными созвучиями, которые не имели прямых отражений в певческих азбуках, но быстро понял, что у авторитетных знатоков его опыты не вызывают никакого одобрения: критики в один голос твердили, что музыка молодого композитора перенасыщена деталями, и что обилие этих деталей в духовных произведениях препятствует глубокому пониманию текста молитв, а в опере – разрушает достоверность амплуа. В цехе композиторов заговорили даже о профессиональной непригодности маэстро Альби - и, чтобы сохранить за собой право заниматься музыкой, Томасу пришлось отказаться от экспериментов и соединять невмы друг с другом исключительно так, как его учили мэтры. То есть в церковных произведениях придерживаться принципа имитационной полифонии и прописывать многочисленные голоса так, чтобы они, двигаясь вверх, повторяли одну и ту же фразу в разное время, словно эхо. А в опере – строго следить за соблюдением границ распевности и не допускать, чтобы в арии гнева скользили обертоны арии-жалобы… С тех пор у него все пошло более или менее на лад. Арсеналом стандартных композиторских средств Томас владел в совершенстве, работал легко, добросовестно и абсолютно уверенно, поскольку ни сам процесс сочинительства, ни первое публичное исполнение каждого нового опуса не вызвали в душе у него ни сомнений, ни беспокойства. Исключением стал лишь один случай, происшедший незадолго до того, как Томасу Альби должно было исполниться тридцать.