13
Томас, как и подобало хорошему сыну, помогал родителям в лавке, но к кустарному ткачеству особого интереса не проявлял. Занятия в церковной школе певчих, куда по совету городского головы определили младшего Альби, должны были начаться после завершения земледельческого сезона, ближе к зиме. Каждый день в преддверии холодов, дождавшись, когда отец пересчитает выручку и запрет лавку, Томас уходил из дома - и подолгу бродил по улицам, площадям и набережным, пытаясь уловить скрытую в их скользящих голосах гармонию и постичь закон ритма, которому в городе подчинилась даже луна.
За городской чертой, над морем луна была почти неподвижна и не нуждалась в ритме – в том единственном, что придает движению смысл. Появляясь вечером на морском небосклоне, она выбирала несколько крупных звезд, до утра замирала между ними, освещая путь каждому, кто шел своей дорогой, либо справа, либо слева - и перемещалась с одной стороны на другую, только если путник решал вернуться, пойти в обратном направлении. За ночь луна могла разве что слегка отдалиться от одной избранной звезды и приблизиться к другой – и в эпоху плавающих домов люди верили, что того, кто заметит хотя бы тень от этого движения, ждут большие перемены...
Если считать эту примету верной, то жизнь горожан была до крайности изменчива, потому что в городе маневры луны не замечал только тот, кто вообще не смотрел в небо. Здесь луна летала, точно шар, запущенный невидимым жонглером. Даже если Томас, никуда не сворачивая, шел одной и той же дорогой, по той же улице или вдоль того же канала - луна оказывалась то справа, то слева. Она могла резко набрать высоту и повиснуть впереди насмешливо близкой и крупной мишенью, а потом вдруг исчезнуть в случайном разломе между крышами и так же неожиданно появиться вновь, но уже сзади - коснувшись спины Томаса фехтовальным холодом тонкого луча.
Всякий раз, вернувшись домой, Томас брал карандаш и на оборотной стороне какого-нибудь покрытого столбцами кольчатых, кудрявых цифр черновика пытался нарисовать линию городского горизонта, сам себя убедив, что если ему удастся изобразить в виде изломанной, но непрерывной черты хотя бы две тысячи пройденных метров (такой была длина самой короткой городской улицы) – он поймет, наконец, казуистическую логику ритма, в котором протекает жизнь оседлых людей...
Непрерывность все время нарушали странные, страшные образы городских сумерек. Подросток, который, робко шел навстречу, обещая стать Томасу другом, но, поравнявшись, внезапно превращался в волка и обжигал вспышкой звериного взгляда. Женщина на земляном полу в железной клетке:
- Эй, сопляк, тебе повезло! На нее сегодня треть обычной цены, - резкий, как свист хлыста, мужской голос, от которого Томас на мгновение цепенел, а потом бросался прочь и долго бежал, не разбирая пути, чтобы, остановившись, увидеть гладкое, белое женское тело, прижатое к каменной стене тяжелым, черным мужским дыханием. Детский плач, разрывающий колыбельное кружево на счастливом окне. И смех нищей старухи, разлетающийся в темноте битым стеклом...
Когда линию горизонта, которую Томас пытался перенести на бумагу, обрывало очередное воспоминание, Томас начинал рисовать ее сначала. Ему казалось, еще немного – и он все-таки создаст собственное представление о том, как городское небо соединяется с землей. Но как только до конца самой короткой улицы оставались всего-то два-три угла, всего две-три островерхие крыши, наступала полночь. Томас возвращал карандаш в ящик для письменных принадлежностей, бросал черновик в корзину для быстровоспламеняющихся мелочей, которыми Альби разжигали очаг – и с помощью старых щипцов гасил свечу, память о которой мгновенно превращалась в силуэт церкви, отраженный в окне.
На рассвете того дня, когда у русоволосой городской осени пробилась первая седина, начались занятия в школе.
***