12
Торговать они решили шелком.
- В каждом коконе шелкопряда скрыта нить длиной до двух тысяч метров, - сообщил домашним Никас, вернувшись из комитета шелководства, где он заплатил вступительный взнос в торговый союз и прослушал обязательную для всех новичков лекцию о правилах торговли и свойствах товара. – Из нити длиной две тысячи метров можно сделать кусочек ткани величиной с детскую ладонь.
Никас замолчал, опустился на стул, долго смотрел, как город суетливо тасует за окном чужие жизни, и, в конце концов, негромко добавил:
- В море мы преодолевали две тысячи метров примерно за один час. Так что продавая кусочек ткани величиной с детскую ладонь, мы продаем один час собственного прошлого. Не думаю, что нам нужно стремиться продать как можно больше...
Дело у них, однако, пошло. Отчасти потому, что им понравилась мелкий, созвучный несмелому дождю ритм, который выбивали деревянные счеты, подсчитывая локти, штуки, монеты, купюры. Отчасти благодаря случайности, позволившей семейству Альби, помимо торговли, организовать маленькое собственное производство.
После того, как Никас оплатил и документально оформил членство в торговом союзе, их дому выделили постоянный адрес - недалеко от порта, на окраине квартала, который занимали по преимуществу шелкофабриканты и торговцы текстильной мануфактурой.
Место было пустынное, но на другое они рассчитывать и не могли - их огромный, тяжелый дом едва ли бы удалось доставить на какую-нибудь настоящую, узкую и быструю, городскую улицу. А широкие проспекты уже давно предназначались исключительно для богачей.
Единственным зданием, расположенным поблизости от их теперь постоянного места жительства был небольшой дом, хозяева которого умерли незадолго до того, как Альби прибыли в город.
Жизнь мужа и жены Барро, бывших владельцев дома, опутывали невесомые кружевные слухи. Рассказывали, будто он в городе появлялся редко, потому что был одержим идеей привезти из краев, где вставало солнце, особые коконы, из которых делали самый тонкий и долговечный шелк на свете. Но он ни разу ничего не привез. Его обманывали и под видом тутовых шелкопрядов продавали куколки бабочек-траурниц. А если ему все же удавалось купить настоящие коконы, личинки погибали в пути. Госпожа Барро, напротив, из дома почти не отлучалась: днем она сидела у окна и с тревогой смотрела в сторону порта, а вечерами допоздна писала письма при свете свечи – большим белым пером, в свите которого состояло множество черных теней. Когда ее видели на улице в последний раз, на ней были туфли цвета старого серебра и шляпка, украшенная крошечными бумажными незабудками. Она дошла до почты, отправила письмо в штемпелеванном куверте. Вернулась домой, легла на супружескую кровать - и умерла ровно за мгновение до того, как мелкий служащий городского телеграфа принял известие о том, что небольшое и плохо оснащенное судно, на борту которого находилась партия тутового шелкопряда, потерпело крушение, напоровшись на коралловые рифы, в которые, как полагали в эпоху плавающих домов, превращались осуществившиеся мечты.
Ни детей, ни родственников у странной пары не было, так что любители совершать выгодные покупки на аукционах с нетерпением ожидали распродажи их имущества, рассудив, что коль скоро у покойных находились средства на то, чтобы жечь свечи после захода солнца (в те времена искусственное освещение считалось одним из самых бессмысленных и дорогих удовольствий), то среди их вещей должно оказаться много ценного. Однако ничего интересного в доме не нашлось. Инвентаризаторы фонда вымороченного имущества решили даже не перевозить скарб в здание на рыночной площади, где обычно проводились торги, а просто пригласили бедных вдов достойного поведения и предложили им взять то, что могло пригодиться в хозяйстве. И вывесили на белом тополе у дверей комитета шелководства объявление о том, что после кончины небогатого торговца шелкопрядильным сырьем остался требующий ремонта профессиональный инструментарий, безвозмездно получить который можно по указанному адресу. Никас был, пожалуй, единственным, кто заметил листок бумаги на гладком стволе, вокруг которого голосом моря шелестела двуликая тополиная листва: темная с верхней солнечной стороны и светлая с нижней лунной.
Прочитав адрес, Никас догадался, что речь идет о доме с мертвыми окнами, находившемся на пустыре, куда накануне портовые эвакуаторы доставили жилище Альби. В этот же вечер он принес от "соседей" негаданное наследство: старые, в треснувшей раме счеты – чью способность возводить малоэтажные, но элегантные ритмические конструкции Альби быстро оценили и полюбили. А еще тяжелые ножницы с лезвиями, скрепленными каплей латуни, и неловко расставленными длинными ручками, концы которых были завиты в маленькие кольца. Разорванный надвое метр из мадаполама с полуистертыми делениями. Железные щипцы, хранившие кусочек черного маслянистого фитиля от последней сожженной свечи. И два судьбообразующих для Альби предмета, два элементарных механизма, благодаря которым их городская жизнь худо-бедно, но пришла в движение: миниатюрное приспособление для кустарной размотки нити с кокона шелкопряда и старинный, тяжелый, громоздкий ткацкий станок, тянувший ровно сто двадцать нитей, для каждой из которых предназначалась собственная педаль.
По сравнению с жизнью на воде, городской быт отнимал намного меньше времени, и, чтобы защититься от докучливой тишины нескольких уже бездеятельных, но всё еще светлых вечерних часов, Альби придумали себе занятие. Починили ткацкий станок и нитеразматывающую машинку, купили горсть коконов. С филигранной осторожностью вращая маленькую рукоять, размотали на латунные шпульки почти невидимую нить - и, ни разу не сбив последовательность из ста двадцати ступеней, соткали из этой нити ленту длиной в один день их прошлой жизни.
Вскоре эту ленту купила швея, которая шила облачение для нового церковного регента.
Альби снова приобрели коконы и превратили их в небольшой кусочек полотна, из которого одна бесстрастная красавица решила сделать платок для траурного платья, предназначавшегося на случай похорон ее пятого мужа.
Третий отрез купили мастера, изготавливавшие военные знамена.
Спустя несколько недель во дворе дома Альби появился небольшой глинобитный сарай, где в рыжем песке, подогретом до температуры человеческого тела, хранились грены шелкопряда, а Лита, Лета и Никас перематывали нити и сидели у станка до двенадцати ночи. Они бы работали и дольше, но свет в доме после полуночи считался уже не блажью, а грехом.
Как они ни старались, но неперывная нить длиной две тысячи метров - главный по тем временам критерий качества - у них не получалась. Зато они придумали особое переплетение, позволившее подчеркнуть красоту и прочность узлов - и, как товар, домотканный шелк Альби шел не хуже, чем те фабричные ткани, что доставлялись в их лавку из разных областей оседлости. Не хуже, чем ханатлас, ливанский биротин и китайский пеламс, гилам и полосатый пекин. Не хуже, чем тяжелый, тусклый гургуран из Индии и легкий, сияющий гласе из Европы. Не хуже, чем матабис, лукский лукуас, штоф, муслин, прозрачный газ...
Словом, Альби довольно быстро протоптали в ограниченном неподвижными стенами пространстве несколько ступеней элементарной гаммы, и их новая жизнь, пусть сдержанно и монотонно, но зазвучала. Старые времена они старались не вспоминать, разговаривали мало и никогда больше не играли и не пели, а богатая коллекция музыкальных инструментов пылилась в подвале их дома вместе с превратившимися в ненужный хлам корабельными снастями.
