Санкт-Петербург. Дом, которого больше нет. Забытое число февраля 1*** года.
Огонь увлеченно стрелял искрами прошедшей жизни – в пламени таяли последние листы. Дневники, которым доверялись самые сокровенные переживания. Тетрадки со стихами. Рисунки. Фотографии, где улыбались изящные, похожие на дорогой фарфор, родственницы: матушка, тетки, многочисленные кузины.
Уцелевшие стекла почти не задерживали ветер, заставляя зябко поводить плечами, кутаться в шаль. Он все не шел, она жгла листы, оставляя прошлое в прошлом. Она в последний раз посмотрела на росчерк известного поэта, в огне камина примерещился тот огонь, что порой вспыхивал в глазах автора. Как хорошо, что она многое заучивала наизусть. Как больно, что она больше не прочтет их вслух - голос пропал еще три дня назад, и кто знает, удастся ли его вернуть потом, в той, следующей жизни?
Каким-то мистическим чутьем она ощущала, что эту ночь они не переживут. Когда-то давно, в совсем еще нежном возрасте, она услышала фразу, отпечатавшуюся в самой глубине души. “На пороге небытия вспоминаешь все”. Сейчас она даже верила в нее: перед слезящимися глазами проносились незнакомые образы, словно у нее была не одна короткая человеческая жизнь, а множество иных. Лучше, ярче, счастливее.
Заледеневшее платье хрустнуло, когда она поднялась с колен. Так непривычно пусто... И это непривычно-яркое солнце, отражающееся от снега, заполняющее собой пустой зал, слепящее глаза. Сердце сжало тоскливое желание жить дальше. Эхо принесло звук шагов и скрип паркета.
-Вернулся? - хочет сказать она, но из горла выходит лишь хриплый выдох, при повороте шаль сползает с плеча, жгучий холод ползет к груди, худое тело складывается от кашля.
-Господи, Вера! - в распахнутой, хранящей живое тепло шинели двое истощенных людей помещаются спокойно.
Он удерживает ее на ногах, пытаясь согреть, даже не вздрагивая, когда холод от тонких рук проникает под сердце. Знает, что ее уже не первую неделю одолевают тоскливые предчувствия, что каждое утро она заставляет себя просыпаться ради него. Вера начинает дышать ровнее, вздрагивает, пытается оттолкнуть:
-Пусти, неприлично же! - он скорее угадывает эту фразу по выдоху, чем она ее произносит.
-Какие уж теперь приличия, Вера? Не осталось им места. Но, если ты настаиваешь...
Он на мин отстраняется, ищет что-то в карманах, судорожно, нервно, на грани паники, словно до смерти боится не успеть. Наконец, солнечный луч разбивается о топазовые грани, отражаясь в глазах того же цвета.
-Не венчальное, правда, но фамильное, из того, что удалось спасти... Скажи мне, ты...?
Она кивает. Ветер распахивает окно, швыряет в них горстью снега, но ей тепло. Впервые за эти жуткие зимние недели ей тепло. За окном стремительно темнеет, камин давно уже догорел, но им нечем его растопить. Небо, ставшее бесцветным, наливается тяжелой ночной синевой.
-Весной пахнет, - он устраивается в том углу, куда не добирается ветер, устраивая Веру на своих коленях, крепче кутая в шаль и шинель. - Слышишь, солнце мое? Весной. Весной все будет хорошо.
Она кивает, сквозь слезы глядя на разгорающиеся все ярче картины незнакомого ей мира. Счастья не будет.