— Мама, нам нужно поговорить о том, что произошло вчера. Это очень серьезный разговор.
— А что произошло вчера?
— У тебя был приступ удушья. Ты не дала мне вызвать скорую и отправила за фотографией. А теперь слушай — это не я придумала, это пишут психологи. Подсознание стариков очень часть начинает симулировать приступы болезни, чтобы добиться от детей любви и внимания.
— Это не про меня, — мама весело улыбается.
Так... Её мозг блокирует эту информацию. Тем более люди ее возраста вообще не знакомы с понятием подсознание.
— То есть ты хочешь сказать, что твоё подсознание здесь не при чем, и ты вчера специально инсценировала приступ удушья, чтобы вынудить меня пойти заказать фотографии? Тебе не кажется, что это подло?
Мама смотрит растерянно — такое ей в голову не приходило. Она вообще больше не способна осмысливать свои поступки?
Вторая попытка.
— Мама, повторяю, это не я выдумала, поверь, наше подсознание может манипулировать нами, а это опасно. Однажды ты не сможешь сразу получить то, чего хочешь, и просто задохнёшься.
— Это не про меня, — упрямо повторяет мама, и я натыкаюсь на совершенно пустой взгляд.
Безнадежно.
— Хорошо, тогда так. В следующий раз, когда у тебя случится приступ удушья, я сразу вызываю скорую. Это не обсуждается. С твоим сердцем удушье очень опасно.
Я говорю очень жестко и вижу в маминых глазах страх. Я уверена, что поступаю правильно. Но чувствую себя очень мерзко. Я знаю, что больше всего на свете мама боится попасть в стационар — ей даже инсульт пришлось лечить на дому, платить за капельницы и уколы, потому что она со слезами умоляла не класть её в больницу. Здесь, дома, все удобства: немецкая ортопедическая кровать с массой приспособлений, которые помогают ей лечь и встать, у изголовья ведерко, в которое она в любой момент может пописать, в крышку тяжелого доисторического письменного стола по периметру ввинчены дверные ручки — за них мама цепляется, прежде чем встать на костыли.
Ещё один страх — в стационаре ей придётся есть больничную пищу. А еда в последнее время — единственное доступное для нее удовольствие. Мама слушает молча и пришибленно.
Вечером у мамы снова начинается приступ удушья. Интересно, что она хочет получить на этот раз?
Я не даю ей сказать — быстро накапываю корвалол и командую:
— Где у тебя ночная рубашка? Тапки? Собери таблетки на несколько дней.
— Зачем? — испуганно спрашивает мама.
— Что ты будешь делать в больнице без пронорана и леводопы? Тебя положат в терапию, а не в невралгию. Я вызываю скорую.
— Не надо, — испуганно лепечет мама, — мне уже лучше.
Краем глаза наблюдаю, что мама действительно дышит уже легче, но продолжаю упаковывать больничный пакет.
— На всякий случай, вдруг приступ повторится.
Я уже знаю, что с таким приступом её, скорее всего, в стационар не увезут, просто сделают укол, дождутся улучшения и уедут. Но пока страх парализует её мозг, я могу управлять ситуацией.
Мама сидит на кровати и опасливо поглядывает на пакет с вещами, который я оставила на видном месте. Приступ прошёл.
Утром все повторяется снова. Корвалол, пакет на видное место, я начинаю набирать номер телефона. Приступ проходит буквально за несколько минут, а я так и не успеваю узнать, чего же она хотела на этот раз.
* * *
Прошло семь месяцев. Приступ удушья больше ни разу не повторялся. Хотя первые дни я со страхом ждала его возвращения.
А вчера разговорилась с женщиной в тренажёрном зале.
— А вы почему душ после тренировки не принимаете? — спрашивает она.
— Домой тороплюсь, у меня мама дома одна.
— Инвалид? Тяжело...
— У вас тоже?
— У соседки мать. Приходится выручать. Я у них пугалом работаю. Казалось бы, родной человек, а ссоры, ругань… Как что не угодили, начинает задыхаться, тогда прибегают за мной. А меня она боится — я руку держу у ее груди, — показывает как, — и кручу глазами: «Дыши! Дыши, говорю!», — голос собеседницы становится жестким, с металлическими нотками, — Начинает дышать.
— А скорую?
— А скорая только ругается — пока они едут, у неё уже и приступ прошёл, лежит розовенькая, улыбается. Только уедут, все снова.
Я слушаю.
— Нам кажется, что это наши близкие, родные. А это уже не они. Это уже мозг сыграл с ними злую штуку — от родного человека только тело осталось, — говорит моя собеседница напоследок.
Да, это моя мысль. Просто я боюсь себе в этом признаться. Значит, я правильно сделала, вовремя прекратила то, что могло стать самым настоящим кошмаром.
Только почему же мне так тошно от моей правоты?
***
Ранее:
***