фото из интернета
В совхозной столовой шли такие приготовления, каких, со слов сельчан, не было никогда. Украшенный лентами вход, импровизированная трибуна, которую выкрасили, почему-то в ярко-красный цвет (видимо, именно такая краска завалялась на складе), уже накрытые к банкету столы, браво орущая на весь поселок музыка – праздничная атмосфера пропитала каждый двор и, казалось – каждый метр ярко зеленеющих далей. Настроение было настолько приподнятым, все было так здорово, так светло и по-настоящему верно, что Машка ни минуты не сомневалась – еще немного, и ее серо-мутная жизнь взорвется, рассыплется новогодним фейерверком и осветит мир яркими красками.
Почему-то в ее очумевшей от любви голове совершенно не помещались те, кто остался там – в далекой Москве. Муж, дочка (правда о дочке она тосковала очень, даже по ночам слышала запах мягких, рассыпающихся дочкиных волосенок), свекровь, мама с отцом. Та жизнь – она точно приснилась в тягучем, обморочном сне – и вот, Машка проснулась. И встряхнулась, как кошка, потянулась и начала жить заново. С настоящей любовью.
… Правда вот любовь эта, была несколько странной. Они с Семеном бродили часами, целовались, говорили о любви, но – он ни разу не позвал ее к себе. Ни разу. Даже тогда – в день, когда отмечали пуско-наладку цеха.
В тот день Машка проснулась поздно, ее не разбудили, пожалели, как особо потерпевшую от поздних измерений аминки. Все уже были в столовой – принимали участие в приготовлениях, и, сев на кровати, в теплом потоке света скромничающего северного солнца, она медленно приходила в себя. Искрящиеся пылинки прыгали в лучах, было лениво и сладко. Однако, Машка усилием воли заставила себя встать, натянула треники и майку, взяла полотенце и поплелась в туалет. Это помещение с первого приезда вызывало у нее благоговейный ужас, но деваться было некуда. Постукивая зубами от сомнительно-летнего леденистого воздуха, она вприпрыжку, разом проснувшись доскакала до помещения и замерла, услышав громоподобный рык. Там, за дверью, Директор пел что-то грузинско-заливистое, играя переливами и полутонами. В коридор выбивался шлейф дорогущего парфюма – начальник явно брился. Машку и раньше ввергала в изумление необходимость умываться рядом с мужчинами, и она никогда не входила туда, пока туалет не освободится. И сейчас, дрожа от холода, как овечий хвост, она подперла стенку и попыталась завернуться в полотенце. Благо оно было большим.
Минут через десять ожидания грузинская песнь прекратилась и, распахнув дверь так, что она шарахнула о стену, в коридор вальяжно выступил Директор – в узком пространстве он казался необъятным и был похож на гориллу в джинсах, белоснежной, наглаженной майке и огромными волосатыми ручищами. Машка вспомнила, как он вчера этими лапами в момент открутил зажатый вентиль на реакторе (два слесаря ключами не справились) и сжалась.
- Мария! Владимировна! Машенька! Доброе утро.
Директор наклонился над Машкой – так, наверное, наклонялся Гулливер в стране лилипутов. Машке показалось, что он сейчас посадит ее на ладонь и потыкает кончиком мизинца, проверяя быстро ли она бегает.
- Доброе утро, здравствуйте.
Машка с перепугу забыла, как его зовут, и ей захотелось мышью метнуться вдоль стены и спрятаться под лавку.
- Вот, что значит красивая женщина. Здесь, в этой гостинице, у дверей туалета, лохматая, так одетая – а глаз не оторвать. Вас, Маша, надо носить на руках. Вам не говорили?
Машка вспомнила, что говорили и недавно, но сообщать ему об этом не решилась. Вдруг он это сделает… Она глупо хихикнула, шмыгнула за дверь и вздохнула с облегчением. В сортире пахло кедрами, мандаринами и чем-то еще – терпким и свежим…
…Уже почти готовая к празднованию, Машка все вертелась у зеркала. Она высоко подняла свою рыжую копну, стянув ее на затылке и расправив в пушистый веер, странная прическа очень ей шла. Узко подвела глаза, оттенила зеленоватыми тенями и ярко-ало накрасила пухлые губы. Белая водолазка и темная клетчатая юбка – любимая форма одежды (и в пир, и в мир), лодочки, которые она предусмотрительно захватила с собой, малюсенькие сережки-капельки. Все получилось классно, особенно радовала капелька «Белого льна», который всегда поднимал ей настроение до самых высот. Единственное, утром улетел Семен. Он должен был вернуться к началу, но вертолета все не было, и Машка почему-то так переживала, что даже периодически чуть подкатывало что-то щипучее к носу.
Наконец, Машка собралась выходить, как вдруг в дверь постучали – осторожно и вкрадчиво. Так стучал только Семен. Такой горячей радости, которая окатила ее изнутри до горячих щек – Машка не чувствовала давно.
- Заходи. Я дома.
Семен вошел, быстро, ловко, упруго, как будто ему было двадцать и он был молодым и стройным мальчиком, а не отяжелевшим, полноватым мужиком, далеко за сорок, подскочил к Машке, поцеловал в затылок, висок, щеку, скользнул по губам.
- Я тебе кое-что привез. Глянь.
Он что-то такое сделал на Машкиной шее, развернул ее к зеркалу. На белой водолазке струилась тонюсенькая цепочка к небольшим искрящимся, как росинка, кулончиком.
- Горный хрусталь. Он тебе оберегать будет. Обещаю. Давай, пошли скорее. Нас уже ждут.
Летний северный вечер почти ничем не отличался от дня. Ну, может только аромат другой – более свежий, глубокий, насыщенный. Из чего складывался этот аромат раннего северного лета? Из нагретой солнцем травы? Скромных, почти незаметных цветов? Бутонов просыпающейся морошки и клюквы? Холодной, никогда не нагревающейся воды Белого моря? Или, наоборот, оживающей воды тоненькой речки, бегущей по поселку? Не ясно. Но ароматы эти были сказочными, незабываемыми и прекрасными.
Машка с Семеном вошли в зал, когда все уже нетерпеливо гудели в ожидании. На трибуне топтался, как конь, Директор и, увидев опоздавших, погрозил им кулаком. Наконец, все угомонились, расселись, и то, что Директор говорил с трибуны – о их работе, о потрясающей идее, которую они воплотили в жизнь, о замечательном цехе, который теперь сможет снабжать лаборатории и больницы такими средами для культивирования бактерий, которые составят конкуренцию самым лучшим основам западных производителей и об их планах – все это внушало такую гордость и делало их такими счастливыми, что Машке вдруг захотелось остановить это мгновение и остаться в нем навсегда…