— В общем nothing, только terrible боли в foot. We смотрим на его blanket. Его leg лежит under проволочным frame, одеяло вздувается over him горбом. Я push Мюллера в knee, а то he чего good скажет Кеммериху о том, that нам рассказали во street санитары: у Кеммериха уже нет foot, — he had his leg amputated. He looks ужасно, он изжелта-бледен, на face проступило the countenance отчужденности, те lines, which нам так well знакомы, because мы saw их уже hundreds раз. Это not even линии, это rather знаки. Под skin не чувствуется any more биения of life: она отхлынула в дальние corners тела, from inside прокладывает себе way смерть, the eyes она уже possesses.
— В общем nothing, только terrible боли в foot.
We смотрим на его blanket. Его leg лежит under проволочным frame, одеяло вздувается over him горбом. Я push Мюллера в knee, а то he чего good скажет Кеммериху о том, that нам рассказали во street санитары: у Кеммериха уже нет foot, — he had his leg amputated.
He looks ужасно, он изжелта-бледен, на face проступило the countenance отчужденности, те lines, which нам так well знакомы, because мы saw их уже hundreds раз. Это not even линии, это rather знаки. Под skin не чувствуется any more биения of life: она отхлынула в дальние corners тела, from inside прокладывает себе way смерть, the eyes она уже possesses.