part I
Макар Полифемыч сидел на завалинке перед ветхим деревенским домиком. В руках он вертел валенок, соображая, с какой стороны следует приступить к штопке колоссальной дыры, зияющей на пятке. Дед Макар следовал совету совершенномудрых и готовил валенки летом. Зимой же низкий потолок его избёнки украшала длинная гроздь лаптей «про запас». Надо сказать, что никто не плёл лаптей крепче и фасонистее, чем дед Макар.
Отчество Полифемыч не было просто искажением незнакомого деревенскому уху труднопроизносимого слова, как это обыкновенно случается. Отец деда Макара действительно звался Полифемом за огромный рост (почти сажень) и отсутствие правого глаза. Говорили, отрочество и юность он провёл на борту пиратского судна и совершил немало преступных набегов, во время одного из которых и утратил глаз. Взамен потерянного он привёз красавицу-жену, будто бы украденную им из гарема турецкого султана. Ходили также слухи о несметных богатствах, закопанных где-то в лесу за погостом. Однако же к тому моменту, когда дед Макар достаточно возмужал, отец ему ни о каком кладе не поведал и вообще проявлял интерес к копанию лишь в пределах небольшого огорода, где росли подсолнечники, табак и дурман-трава.
Дед Макар в юные годы был также склонен к копанию, особенно к крайней его форме – мучительной саморефлексии. Оттого, видимо, жил он бирюком и за хозяйством особенно не следил. Излюбленным его занятием было выпускать трубкой невообразимые фигурные клубы дыма да вести нескончаемые разговоры о космосе с кошкой Зениткой. Осенью ходил по грибы, но, в отличие от соседей, приносивших из леса лисички, подберёзовики и коренастые белые грибы, дед Макар признавал только красный мухомор. Ещё умел он мастерить замысловатые поделки из бересты, мха и еловых шишек. Искусные фигурки людей и зверей, обыкновенных и прежде невиданных, были чудо как хороши, и вызывали восторги детей и взрослых.
Из вышесказанного становится ясно, почему в деревне к деду Макару сложилось отношение презрительно-благоговейное.
part II
В тот памятный день дед Макар Полифемыч, как было уже упомянуто, прикидывал, как бы пристойнее приладить заплату к прохудившемуся валенку. Откровенно говоря, сей предмет обуви представлял собой практически сплошную дыру и был годен разве что в качестве грелки на срамной уд, но дед Макар всё вертел его в руках, и, крякая, чесал затылок.
Словно бы из-под земли выскочила кошка Зенитка. В зубах она сжимала жирную мышь с чёрной лоснящейся шёрсткой. Некоторое время Зенитка смотрела на героические, но тщетные потуги деда Макара, а затем положила добычу у его ног, рядом с ещё двенадцатью такими же жертвами. Сделав это, кошка три раза мяукнула, привлекая внимание хозяина. Голос её был низким и чуть хрипловатым, но приятным. Дед Макар мгновенно отложил валенок и поглядел на кошку. «Ну что там у тебя, подруга? Никак опять мыша задавила? Ну-ну, только всех их не перетаскай, парочку-то хоть на развод оставь. Умница, Зенитка, красавица, иди сюды… Лапушка ты, Зенитка, хорошая моя, усы шёлковы…» – и дед Макар принялся ласкать свою любимицу, нежно поглаживая от розового прохладного кончика носа, вдоль дуги хребта и до белой кисточки на хвосте. Зенитка довольно урчала и жмурилась, привставая на задние лапы, когда рука деда Макара касалась её головы.
part III
В погребе дома Зениткой был устроен тотальный геноцид. Она, как настоящий усатый диктатор, передушила всех водившихся там мышей и крыс. Она была воистину беспощадна, и теперь в подполье было тихо, скорбно и глухо. Паутина тусклыми клочьями свисала с потолочных балок, к которым были привешены связки различных кореньев и трав, а глинобитный пол был усыпан опилками. Всюду парили громадные сферические ошмётки пыли, похожие на представителей внеземных, несомненно разумных форм жизни.
Из дальнего тёмного угла осторожно выполз Мыш – последний избежавший Зениткиных когтей представитель некогда многочисленной популяции. Тихохонько он принюхивался к затхлому подвальному воздуху, едва переставляя одеревеневшие от страха лапки. Дрожь ужаса пробирала его всего, до крайней точки тоненького бархатного хвостика. Но острый мускусный запах смерти постепенно таял, выветривался, и Мыш, поняв, что его жизни ничто не угрожает, приободрился и повеселел. Он осмотрел подвал, где повсюду виднелись следы недавнего побоища. Взгляд его приковала трёхлитровая банка с соленьями, которой прежде он никогда не замечал. Луч, пробивавшийся через щель в люке, служившем входом в погреб, падал прямо на банку, от чего она жемчужно сияла, словно бы испуская внутренний свет. До чего богат и многообразен был внутренний мир этой банки! Пунцовые помидоры соприкасались с похожими на аллигаторов огурцами, там и тут мелькали вкрапления зубцов чеснока, и всё это великолепие стыдливо скрывалось зонтиками укропа. Чем дольше Мыш рассматривал банку, тем больше деталей наблюдал. Вскоре он обнаружил, что выпуклая стеклянная поверхность не только содержит соленья, но также отражает весь подвал с его балками, пылью, пауками и его, Мыша, любопытную острую мордочку. Холодок пробежал по позвоночнику, и вдруг Мыша осенило: весь мир существует только в отражении на круглом боку, и сам он, Мыш, не более чем отражение, а значит не о чем печалиться и горевать. Он испытал такую радость по этому поводу, что тихонько взвизгнул и подпрыгнул на месте. Ему тут же захотелось разделить переполнявшее его счастье, но с кем? Кому мог он рассказать о причудливой игре отражений? Тут впервые Мыш ощутил всю тяжесть положения, в котором оказался. Он был один, так же, как эта банка, стоящая на пыльной полке в вонючем сыром подвале. Эйфория от недавнего открытия бесследно исчезла, одиночество нахлынуло на Мыша волной тоски и утащило в пучину жалости к себе. И когда он погрузился на самое дно этой тёмной бездны, справа раздался слабый шорох. Мыш повернулся. Из-за веника, раздвигая прутья, робко вышла маленькая белая мышка с очаровательным серым пятнышком между прозрачными ушками. Она испуганно жалась к полу и неотрывно глядела на Мыша сверкающими глазами-бусинами. Наверно, праматерь Ева впервые явилась Адаму именно так.