–Мы не можем сказать почему так, мы не знаем, – в палате, кроме моего врача, толпилось ещё несколько людей в белых халатах.
–Вы будете жить, пока бодрствуете. Как только заснёте, больше никогда не проснётесь. Сегодня ваш последний день.
Я молчал, никак не реагируя. Молчали и они... Было так тихо, что начало казаться, что здесь полностью отсутствует воздух.
–Значит ли это... – осторожно начал я.
–Да, конечно, – поспешно подхватил врач, – мы не будем вас удерживать, вы можете выписаться, конечно же.
После этих слов, даже не дожидаясь моего решения, все с облегчением выдохнули.
Документы на выписку оформили быстро. Хотелось верить, что они пытались сэкономить мне время.
Пижаму и чайную кружку я выбросил в мусорку у выхода. Уж пижама мне точно больше никогда не потребуется.
На последний мой день выпала тёплая весенняя погода. Я, прищурившись, посмотрел на солнце и вдохнул полной грудью. Куда податься, никаких идей у меня не возникало. Пребывая в своём привычном состоянии, я сонливо оглядывался по сторонам. Сесть где-нибудь в парке и, пригревшись на солнце, подремать немного. Пусть успокоительно чирикают вокруг воробьи, и гудит в отдалении автомобильный поток. Увидев на перекрёстке вывеску кофейни, я устремился через улицу за глотком своего бессмертия.
Посетителей особо не было. Все прятались за газетными разворотами, и это меня совершенно устраивало, я бы испугался как полной пустоты, так и кишащей оживлённости. Через витрину зал заполнял солнечный свет, играла тихая музыка. За стойкой меня удивила девушка, мне показалось, что из-за своей красоты, она не может быть настоящей. Она открыто и в ожидании посмотрела на меня, и мне пришлось как-то развеивать своё наваждение. Кофе плескался только на три маленьких глотка, но этого мне хватило, чтобы заработала моя голова.
Мне требовалось разобраться в себе. Это спокойствие, которое не покидало меня, уж слишком смахивало на истерику, которая вот-вот должна захватить мир весь. Или же это расползалось безразличие. Ведь я должен провести свой последний день как-то по-особенному, ни как привык. Но жизнь она сильнее всего. Быть в своём теле, подчиняясь заведённому распорядку, изо дня в день погружаясь в отлитые как из свинца мысли и привычки.
И я вдруг ощутил, как чувство свободы и лёгкой радости начинает распирать меня. Так как будто это не я. Или я, но настоящий.
Я встал из-за столика и направился к стойке, и этот путь казался намного длиннее, чем я предполагал. Эта девушка, конечно же, пошлёт тебя куда подальше, но какая тебе разница, убеждал я себя в попытке набраться необходимой наглости.
Она уже заметила мой улиточный бег, уже чуть склонила голову набок, губы вежливо улыбнулись. Я смотрелся со стороны как всего лишь посетитель. Но меня удивляло другое, красивые люди они надменны, это их естественная цитадель от набега гопников и безумцев, но в этой девушке этого не чувствовалось, только одна отчётливость, она не только смотрела на меня, но вот уже мой силуэт обозначен и вырезан, и только от меня теперь зависело, останусь ли я плоским или приобрету объем. А я смотрел на её узкое лицо, с вытянутыми, как нарисованными глазами, длинные волосы были слабо стянуты в хвост, на мягких губах, казалось, что и не могло быть помады по ненадобности. Её лицо было настолько красиво для меня, словно это я, научившись рисовать, вычертил его однажды.
По недоумению на её лице я вдруг понял, что уже достаточно долго просто стою перед ней и таращусь.
Не в силах выдерживать все это, я развернулся и устремился к двери. Превратиться в развязного повесу с ходу не получилось. Что ж. Получилось неловко. Это чувство не раз испепеляло меня без остатка. И если всякий раз мне мечталось умереть, то сегодня у меня такая возможность как раз и появилась.
Моя жизнь так и не наполнилась за все моё время ни смыслом, ни событиями, ни людьми. Меня это до сегодняшнего дня не трогало, я жил одиноко, предчувствуя себе лучшую судьбу в недалёком будущем. Конечно, я мечтал о семье, кошке, собаке. Но казалось, что воплощение всего этого требует только одного терпения и безропотного ожидания. И я внутренне готовился, вслушиваясь в себя и в окружающий мир, искал знаки. Часто мне казалось, что я вижу их. И тогда я наполнялся уверенностью, что иду в правильном направлении. Что делать с этим скудным багажом я совершенно не представлял. Поскрести по моим сусекам, не скатаешь даже катышек, не то, что колобка.
Закончить это можно стремительно. Поехать домой и уснуть. Вот только что дальше? Я ведь так и буду в этой постели лежать, поползёт запах, заведутся мухи, неделя будет сменять неделю, я вначале распухну, потом усохну. Вместе со мной будет гнить кровать, пружины матраса лопаться и протыкать пергамент моей плоти. Через меня даже трава не прорастёт.
Во рту появился привкус тухлятины.
Отчаяние, словно тарантул, взобралось на меня. Воображение расшалилось настолько осязаемо, что я почувствовал тяжесть на плече.
–С вами все в порядке? – спросил кто-то совсем рядом. Я по-прежнему стоял без движения на выходе из кофейни, и рядом зябко сутулится она, девушка с рисунка.
Но уже в следующий миг она схватила меня за руку и потащила куда-то.
–Идём.
В мире многие вещи компенсируются, по-видимому, сразу же, и если я, пребывал в растерянности, то она точно уже знала, куда мы идём, и что будет дальше. Я просто решил не сопротивляться. Куда бы не вела меня эта красивая девушка, сердце замирало от предвкушения. Моя рука затихла в её руке. Весеннее небо полнилось густотою.
Улица, по которой мы быстро шли, казалась мне необычной. Я вглядывался в таблички с названиями, но не мог разобрать ни одной буквы, при этом все остальное оставалось отчётливым. Мои глаза стали одновременно близоруки и зорки. Я не мог прочитать ни одной вывески, все терялось в густой серой пыли, но вместе с тем, я смог разглядеть скол на цветочном горшке, что стоял на карнизе на четвёртом этаже. Вглядываясь в горшок, я начинал слышать, как тихо поёт цветок. Мне так казалось, моя голова пьянела от всего происходящего.
Вскоре мы свернули с улицы на узкий проулок, усыпанный мусором, заставленный контейнерами, в котором копошились толи кошки, толи крысы. Воздух потемнел, только высоко где-то вверху оставалось немного воздуха.
Но затем мы вышли на набережную, и пошли по гранитным косым плитам. Вода лениво и тягуче текла внизу, перетекая через грязные льдины. Девушка время от времени скашивала на меня взгляд, я радостно улыбался. Она хмурилась и тащила меня дальше.
Колокольчик звякнул, и мы вошли в тесное заваленное книгами помещение. В сухом воздухе висела пыль, солнечный свет пробивал книжную лавку насквозь, и, казалось, устремлялся куда-то дальше. Мою руку отпустили, я понял, что мы пришли. Я стоял, перешагивая с ноги на ногу, книг теснилось так много, что одно неловкое движение и, как стая птиц на пшено, они полетят на меня. Девушка, имени которой я так не знал, словно потеряв ко мне всяческий интерес, стала ходить по лавке и рассеянно перебирать потрёпанные книжицы. Минута сменялась минутой, я ждал. Несмотря на то, что ничего так и не происходило, чувствовалось, что это вовсе не так. Девушка касалась книг, словно набирала необходимую комбинацию на запирающем механизме тайника. Ей не стоило мешать. Я и не мешал. Забывшись, рассеянно я протянул руку к какой-то белой книге.
Птицы устремились вниз – одна из стопок книг рухнула.
А в следующий момент в лавке, кроме нас уже кто-то был.
–Видишь? – спросила девушка у человека, который вышел словно из стены, и, прислонясь к книжному стеллажу, чуть прищурившись, смотрел на меня.
Я судорожно стал засовывать книжку обратно на полку.
Человек, останавливая меня, вскинул руку. В этом жесте отсутствовала угроза или приказание, но я застыл.
–Возьми, возьми, – сказал человек, – почитаешь…
Я кивнул.
Он был старше меня, но я не мог понять насколько. Поджарый и жилистый, с лицом мальчишки, с морщинами старика. То как он смотрел на меня, внимательно, серыми глазами волка, говорило мне, что этот взгляд можно чем-то ещё заслужить, в ином случае, ты просто останешься невидимым, невещественным, словно тебя нет и не подразумевалось никогда.
-Правильный выбор, - заключил он, и засмеялся сухим смехом. Но прозвучало это не как насмешка, а наоборот, как похвала. Девушка подошла ближе ко мне.
Человек протянул мне руку. Я пожал её, вернее он мою, даже что-то хрустнуло.
–Карлос, – представился он.
Я посмотрел на книгу, там тоже было такое же имя. Я осторожно посмотрел на девушку.
–Ксения, – улыбнулась она.
Рухнула ещё одна стопка книг.
–Надо выбираться, – предостерёг Карлос, – книги держат балки, балки прогнили, литература не годится ни к черту, совсем скоро это все обрушится.
Чувствуя опьянение от того, что одиночество, с которым свыкся, как с чем-то, что является неотъемлемой частью тебя, родным горбом, начинает шелушиться, твердеть и отваливаться, я вдруг заговорил, стремясь хоть что-то рассказать о себе. Они терпеливо молчали, я хватал их за руки, заглядывал в лица. Если бы у меня вырос собачий хвост, то он бы мне очень пригодился. Странность вокруг нарастала. Но я начинал привыкать – так гусеница становится бабочкой. Хотелось есть.
Я потащил Карлоса и Ксению к залепленным все той же пылью золотым буквам забегаловки. Стал заказывать себе картошку и гамбургеры. Они взяли только кофе. Развернув обёрточную бумагу я в удивлении увидел все ту же бумагу и пластик. Попробовал откусить. Так и есть – пластик.
–Здесь тепло и есть кофе, – сказала, как о чем-то совершенно очевидном, Ксения, – и поэтому иногда, когда мало людей, можно встретить кого-то из своих, но очень редко.
–Из своих? – спросил я, радуясь, ведь это подтверждало, что я теперь свой.
–Ну, да, – Ксюша косилась на мой гамбургер, который я продолжал держать в руке, и по всей видимости норовил вновь укусить. Я опустил его на поднос. Он полежал там несколько секунд без движения, потом стал оседать и растекаться. И совсем скоро полностью слился с красным подносом. Окружающий мир продолжал чудить.
Карлос же задумчиво и внимательно посматривал на меня. Я позволял себе такие штуки, которые, видимо, удивляли и настораживали его.
–Ты скоро умрёшь, – неожиданно сказал он.
Я, сжавшись, понимая, что меня поймали, попытался отшутиться.
–Все рано или поздно умрут.
–Но ты совсем скоро, – не сдавался Карлос, – Когда?
Я пожал плечами. Отвечать я не собирался. Пусть думают, что есть ещё несколько недель или месяцев. Повисла тишина. Я поднял взгляд на Ксению, она смотрела в окно и постукивала по стаканчику с кофе пальцами под ритм музыки. Её это словно не касалось. Пусть так. Когда я завтра умру, она пожалеет.
–Сплошное ребячество, – пробормотала она, будто бы прочитав мои мысли.
Они были странные. Моя радость постепенно начала утихать. Казалось, я должен, как-то соответствовать им, ежеминутно доказывая, что я достоин. И пусть я временами каким-то образом угадывал, как следует себя вести, но это получалось непроизвольно, я, чаще всего не знал вовсе, что вокруг происходит и зачем. Этот новый мир начал утомлять меня, мне подумалось, что может быть это вовсе не нужно мне, все эти поющие глиняные горшки и пластмассовые гамбургеры, быть может, стоит вернуться в привычные стены, хватит чудить и расплёскиваться.
–Ты поел? – спросил Карлос, и я не был уверен, что надо мною сейчас не надсмехаются.
–И, правда, – встрепенулась Ксения, – пора идти.
Она посмотрела своими разгорающимися глазами на моё мрачное лицо, улыбнулась, мол, чего это ты. Мой невидимый собачий хвост тут же неистово застучал по прутьям стула, сбивая с ритма музыку в зале.
Человек существо слабое. Человеку нужна всегда какая-то внешняя сила, или другой человек. Подключиться к иному, что за гранью понимания – божественной воле. Большой страшной жужжащей, словно веретено, наматывающей на себя смыслы. Нащупаешь сам, устремишься в самый центр, и тебя разорвёт в клочья от неизбежного сомнения. И с этим человеку самому никогда не справиться. Сомнение вернётся вновь и вновь, пока ты не оставишь последней попытки.
Я испытывал благодарность к этим людям, которые возникли вдруг ниоткуда и нянчатся со мною уже несколько часов кряду. Пусть им кажется, что они ведут меня куда-то, но я то знаю, что просто дурачу их, используя в своих целях. Мне ведь всего лишь нужно, чтобы кто-то находился рядом, когда...
А может они все знают и решили набить этот сундучок до отказа?
–Знакомься, это Пепел.
Мы стояли на крыше. Я спросил у себя, как мы тут оказались, поискал ответ, и решил, какая собственно разница. Город раскинулся перед нами. Трубы, антенны, шпили и ржавые жестяные крыши. На краю сидел парень и курил. Он посмотрел на меня из-под густой шевелюры долгим взглядом. Казалось, во всей его позе, в том, как он застыл, в том, что он не сходит с места уже не первый день, сосредоточенно и яростно дымит нескончаемой сигаретой - одно сплошное упрямство. Покатая крыша - неслучайное место, отчётливое сопротивление силы тяжести для обретения собственного внутреннего равновесия.
Глухим, словно сотканным из дыма голосом Пепел спросил:
–Умеешь разговаривать с чайками?
И снова мне стало казаться, что надо мною издеваются. Но Ксения тронула меня за руку.
–Умею...
И хотя этого ответа было вполне достаточно, но я зачем-то вскинул голову и отрывисто вскрикнул.
В то же мгновение сверху мне ответили, и у нас над головами пронеслась чайка, которая стала выписывать круги и, каждый раз пролетая, над нами испускать крик.
–Что она хочет? – спросил Пепел, и мне почудилось, что он взволнован.
Я уже собрался что-нибудь наврать, но вдруг понял, что откуда-то знаю ответ.
–Она хочет салаку.
Очевидность ответа убеждала.
Пепел погрустнел.
-Дура.
Запустил в неё окурком, который, кувыркаясь, по дуге полетел с крыши вниз и вскоре оттуда послышались крики, и завыли пожарные сирены.
Солнце утаскивало к земле. Небо теряло свет и густело. Мы снова куда-то шли, уже вчетвером. С городом происходило все то же странное. Я не мог разобрать ни одного названия, то, что раньше приковывало взгляд яркими красками и неоновыми огнями, теперь стало тусклым и невзрачным, и наоборот стены иных домов словно светились изнутри яркими красками. Люди, идущие навстречу, всегда равнодушные до этого, встречались со мною взглядами, иногда осторожно улыбались, как знакомому, я улыбался в ответ, искренне сожалея, что у меня нет шляпы, которую можно приподнимать.
Мои глаза шарили по людям, домам и мостовым, жадные до любого встречного отзыва. Казалось, что все, от того как шевелятся ветки на голых тополях и до того как катится по асфальту скомканная пятитысячная купюра – все это разворачивается специально передо мною, чтобы я насмотрелся, насытился красками, лицами, линиями. Мы шли, и мир устремлялся к нам навстречу, и его засасывало в воронку наших распахнутых ртов, жадно вдыхающих весенний день, остывающий безоблачным небом. Мы заходили в кофейни и книжные, Карлос показывал, на какие книги стоит обратить внимания, а затем уже на улице эти книги оказывались у него за пазухой, и он дарил их прохожим. Я же, отстав, купил букет с маленькими белыми цветами, и подарил их Ксении, она не ответила мне ни жестом, ни взглядом, а только шла, склонив к ним голову. Пепел в безумствах не участвовал, только время от времени поджигал мусорные урны.
–Куда мы идём? – спросил я.
–К Гюнтеру, – ответили мне.
Стремительно темнело, в холодных сумерках моргали, разгораясь, фонари, небо захлопнулось, стены домов раздвинулись. Людей становилось все больше, временами приходилось пробираться через плотные скопления, меня хватали за куртку, окликали, хлопали ободряюще по плечу, но я старался не отвлекаться, я не знал дороги, а потеряться мне было нельзя.
Вскоре мы подошли к бару, у входа в который толпились люди.
Бармен перегнулся через стойку и дотянулся до моего рукава, притянул меня ближе и крикнул в ухо:
–Я Гюнтер. Вы пришли.
Он выставил перед нами высокие рюмки с дольками лимона. Обнялся с каждым и выпил вместе.
Все как мечталось. Вечеринка в кругу друзей. В месте, где можно ничего не бояться. Потому что друзья рядом. И это место словно создано для тебя.
Я озирался. Незнакомые люди ловили мой взгляд и кивали, приветствуя. Билась от стен и потолка музыка. Люди пританцовывали, громко разговаривали, пытаясь перекричать шум. Красивые люди, чуть пьяные, как и ты. Такие же, как ты. Все вместе. Здесь.
Карлос приводил друзей, они жали мне руку и что-то говорили, кивая и смеясь. Я тоже что-то кричал в ответ. Потом мы курили что-то с Пеплом, отчего музыка становилась медленнее и тише. Гюнтер на немецком рассказывал про Германию, показывал на телефоне, как выглядит его далёкий дом. А потом я танцевал, и люди расступались вокруг меня… Я целовался с Ксюшей, обнимал её, прикасался губами к её шее…
Ключи выпали из рук, я сконцентрировался, чтобы отыскать их под ногами.
–Сейчас, сейчас, – успокаивал всех я.
Я справился с замком и переступил порог своей квартиры.
–Проходите, – распахнул я дверь, – чувствуйте себя как дома.
Я расхохотался, ожидая, что за спиной раздастся ответный смех. Но было тихо. Я скинул обувь и, не раздеваясь, прошёл в комнату, плюхнулся в кресло и насупился:
–Ну, и где все?
Я сидел в кресле и пытался сосредоточиться. В квартире сгущалась тишина. Как обычно. В квартире воняло одиночеством. В квартире был только я. Как всегда.
Один в этом мире. Один навсегда.
Я сделал несколько глубоких вздохов. В голове стали всплывать картинки, словно нарисованные карандашом, как я ходил по улицам бесцельно, заходя в магазины, кафе, забегаловки, как маялся и тосковал, жалея себя, свою никчёмную жизнь, которая вот-вот уже закончится, и до этого никому вокруг нет никакого дела.
Но я замотал головой, разгоняя видения. Это все глупости. Наваждение. Они сейчас все придут. Ксюша обнимет меня, Карлос что-нибудь скажет и засмеётся, Пепел распахнёт окна и сидя на подоконнике, будет курить свою странную сигарету, а Гюнтер подробно начнёт рассказывать про свою кашубскую родню… Надо только их дождаться… Посидеть и подождать… Только не спать… мне нельзя… спать… Все будет у меня ещё… хорошо…