Маски сброшены, милая, в эту эпоху, когда
закрываются страны, и снова возводят границы.
И, ощерясь штыками, повсюду стоят города,
и тревожно-напуганы прежде весёлые лица.
Среди всех карантинов упомнит ли кто про такой?
Обособленный мир, упуская весеннее чудо,
погружается в ужас, и тянет туда за собой
бесконечную ленту, на ужасы падкого люда.
Но весна на дворе, и на фоне прозрачных небес
посреди опустевшей природы в разгаре апреля
без надзора, восторгов, и слёз умиления без
льют пернатые вольно свои сумасшедшие трели.
И рассветы с закатами тоже, без спроса, как встарь
красят небо в кармин. Потому что не наша планида
дни и ночи сменять, Светило взводя на алтарь.
Мы всё время неважность свою упускаем из вида.
И из клеток своих персональных глядим мы в окно
на кусочек свободы, забыв о божественной сути.
Обстоятельством страха отправлены миром в игнор
бесполезные миру несчастные смертные люди.
В это страшное время всем бедам Земли вопреки
Я пишу на бумаге, среди петербургского гетто,
про течение вечной как Лета великой реки
для тебя, дорогая далёкая дева Джульетта.
Если сложится складно, в один из оставшихся дней
прилетит тебе весть в пожелтевшем истёртом конверте, -
отголосок погасших, остывших ростральных огней,
мои строчки о жизни, среди окружающей смерти.
Их сожги, не читая, пускай упорхнут в небеса
(не заметит потерю безумная наша Планета).
Но хочу, чтоб упала с ресниц бриллиантом слеза,
как ответ на послание это. Ты слышишь, Джульетта?!
