18
Жгучий день летнего солнцестояния, на рассвете которого цирковой обоз добрался до крайней точки своего путешествия – города, в котором жили потомки обитателей плавающих домов, - жгучий день выгорел наконец в золу и пепел. Время приближалось к полуночи, на сцене шла финальная клоунада, и почти все отыгравшие свои номера артисты разошлись по кибиткам. Елена сидела у самой воды на большом округлом камне-растаннике и тихо рассуждала о том, что путь к цели и путь обратно заведомо неравны… О том, как меняется знакоположение дороги, если возвращение - немыслимое в начале пути - внезапно или постепенно становится главной целью путешествия… И о том, что единственным человеком, который, по слухам, умел перемещаться к заданной точке и возвращаться в исходный пункт за равное время и равное число шагов, в том же темпе и с тем же рисунком равновесия, - единственным человеком, который всё это умел, был эквилибрист Тиберий, казненный вскоре после рождения Елены…
Томаса Альби, вполне успешного тридцатилетнего композитора, и семнадцатилетнюю дочь заезжего музыканта Елену разделяли каких-нибудь пять шагов: два по суше и три по воде. И у самой кромки берега – взволнованная ива, скрывшая от Елены лодку с единственным зрителем, который захотел посмотреть знаменитое цирковое шоу с его оборотной строны.
Не догадываясь о соглядатае, дочь колченогого скрипача думала о дороге и рассеянно жонглировала местоимениями и глаголами. Прямо над ее головой висела низкая, спелая луна. Но ни слепящий лунный свет, ни морока ивовых ветвей не мешали Томасу различать каждый взмах ресниц и улавливать каждое слово, слетавшее с губ Елены сильной или слабой ритмической долей. Ритм, в котором она говорила, был таким рельефным, что в какое-то мгновение Томасу показалось, что он не просто слышит эту странную речь – он видит , как элементарные, но неминуемо неравносторонние треугольники местоимений ты-я-он, они-мы-вы, ваш-их-наш измельчают время и пространство в мелкий, острый лоскут. И как глаголы - эти точки, прямые, дуги, полукружия и окружности - беспорядочными стежками пытаются снова собрать пространство и время в единое целое.
Томас Альби обладал отличной музыкальной интуицией. Слушая любое произведение, он по первым тактам определял выбранную композитором схему развития темы и с легкостью предугадывал все последующие мелодические и ритмические образы. Но сейчас каждая новая фигура, возникавшая на пересечении пульса глагола и местоимения, звучала для него неожиданно, и Томас в растерянности думал, что, пожалуй, впервые не понимает, на каком мерном ударении основан этот странный речитатив, и из каких минимальных единиц он состоит.
Вначале Томасу показалось, что ничего похожего он никогда прежде не слышал и, значит, никогда не жил в этом ритме. Но ровно через одиннадцать минут в его памяти с песочным шорохом развернулось воспоминание. Воспоминание с пусть отдаленно, но родственным пульсом. Воспоминание о ночи, которую обитатели последнего плавающего дома: Никас, Лита, Лета и Томас Альби, провели на заброшенном Тисовом острове. О том, как последующим утром они отправились в путь, и как на пересечении этого пути с первой границей оседлости оказался город, где они прожили вот уже семнадцать лет…
Между тем, откуда-то из утомленной темноты девушку негромко окликнул мужской голос. Замолчав в середине слова, она оглянулась, махнула в ответ рукой, поднялась и медленно пошла по лунной дорожке к одной из кибиток. Охваченный внезапным желанием остановить, заговорить с ней, Томас взялся за весло и резко качнул лодку к близкому - всего в трех шагах - берегу. Но девушка, услышав всплеск волны, испуганно вздрогнула и лишь прибавила шаг, отчего к Томасу тут же вернулось благоразумие. Общепринятый порядок обязывал назначать свидания с незнакомыми людьми заранее и через общих друзей, а от случайных уличных встреч никто не ждал ничего, кроме неприятностей. Оттолкнувшись от берега, Томас направил лодку прочь, и прежде чем оборотная сторона знаменитого циркового шоу скрылась за изорванной кулисой из ивовых ветвей, в проскользнувшем лунном луче он успел увидеть, как старик с басовым взглядом и глубокими и извивистыми, словно скрипичные эфы, морщинами на щеках помогал девушке подняться в кибитку. Кибитка была старая, с выцветшей миткалевой кошмой и остовом из окаменевшей виноградной лозы.
С наступлением полночи шоу закончилось - и город стремительно, в считанные минуты, опустел. Горожане - давно уже позволяя себе бодрствовать по ночам, и больше не считая свечи предметом роскоши - глубокую ночь всё же предпочитали проводить под защитой родных стен. А на улице рисковали оставаться только редкие маргиналы из тех, кто, наперекор запретам, продолжал играть на бряцале и биле.
Возвращаясь домой, Томас снова плыл на узкой лодке мимо затихшей, выпотрошенной площади, где один за другим угасали отжившие своё факелы.
В тот миг, когда темнота подавила последний из них, Томас Альби вдруг уловил биение. Слабый, осторожный поначалу пульс, который ровно с одиннадцатым ударом стал внезапно разрастаться, набирать силу, уверенность - и в конце концов превратился в крупную, мощную вибрацию, стремившуюся поработить волю, чувства и разум того, кто ее слышал. Томас пытался сопротивляться, но напрасно. Колокольная сила легко расщепила сознание, изрезала существовавший там целостный мир в мелкий лоскут, чуть не уничтожив самого Томаса Альби, – и вдруг исчезла. Исчезла с той же внезапностью, с которой появилась. А Томас, прежде облегчения, почувствовал музыку.
Жизнь - его собственная и его родителей, жизнь девушки, которая рассуждала о дороге на камне-расстаннике, и жизнь полубезумных пьяных мужиков, что перебирали на площади мусорные кучи в надежде найти случайную жемчужину, и чужие жизни, выплескивавшиеся из окон быстрой или медленной речью – все эти нити переплелись и выстроились в душе у Томаса в последовательность звуков. Сложились в мелодию, которая ровными, мерными шагами ушла со случайной ступени вниз на поиски опорного тона и счастливого конца – и исчезла в щели первой паузы. Снова возобновила противодвижение и снова растворилось в молчании. Но потом как будто случайно отступила от азбучной правоверности и пошла собственными интервалами вплоть до повинной тактовой черты, за которой время вдруг завязалось петлей и породило опасение, что опорный тон найти невозможно, потому что он беглый. И что в словосочетании счастливый конец значение слова конец строго противоположно значению слова счастливый... И тогда мелодия снова устремилась к старому порядку, но, так и не успев пройти все пропущенные ступени, умолкла навсегда.
Дома Томас первым делом спустился в подвал, где обычно работал, выбрал в ящике для письменных принадлежностей сильное, с махового крыла птичье перо и, обмакнув его в белую фарфоровую чернильницу, начертал на бумаге первый знак новой мелодии: один в челну и качнуть… Немного подумал - и стрелами, статьями и крюками обозначил пределы темы, нарочно стараясь не углубляться в детали. Бросил листок в темно-синюю миткалевую папку для черновиков и неважных бумаг. А потом отыскал среди хранившихся в дубовом шкафу старинных музыкальных инструментов тихую карманную скрипку с кленовым корпусом в виде лодки - и сыграл на ней записанную мелодию по памяти...
Сидевшая у свечи с вышиванием Лита, услышав игру сына, уколола палец и заплакала. Отец скомкал газету, читать которую был обязан с тех пор, как вступил в союз шелкоторговцев. А тетушке Лете - она в это время уже спала - приснилось перламутровое детство и то, как они с подружками гадали на женихов по облакам…
***
