20
Время шло, человечество изобрело негаснущее искусственное освещение и окончательно избавилось от страха перед ночью – чувства, которое вместе с чувством голода так долго служило главной ритмической опорой времени и гарантировало его ровное течение. У людей появились машины, позволившие им за день перемещаться на расстояния, для преодоления которых раньше требовалась жизнь - и мир, считавшийся бесконечным, приобрел жесткие границы и фиксированную форму. За сутки теперь случалось головокружительное множество малопредсказуемых событий, и замороченное время побежало всё быстрей и быстрей, и в конце концов набрало такую скорость, что человеческий шаг - первая и верная мера времени - показался грубой и до смешного примитивной единицей измерения. Главным же мерилом времени стали деньги, вид которых тоже изменился: вместо полновесных, безусловно, золотых, серебряных и медных монет в ходу у богатых теперь была условная бумага, а у бедноты – невесомая, серая, саморастворяющаяся мелочь из неблагородных сплавов.
Однажды в среду, ровно в одиннадцать утра, на городской вокзал прибыл товарный состав с партией персидских ковров – сотканных из бесчисленного множества дорог, каждая из которых устремлялась к центроположенному раю и завязывалась прочным, мертвым узлом. Когда-то люди верили, что такие ковры ткут вручную ангелы в Персии - стране, расстояние до которой казалось непреодолимым и не позволяло отличать правду от вымысла. Три века назад, когда в город прибыли Альби, здесь был всего один персидский ковер. Он висел на стене в приемной ратуши, считался бесценной регалией, родственной городскому флагу, и никому из горожан даже в голову не приходило, что таким ковром можно украсить собственное жилище… Теперь же - ровно через три часа после прибытия поезда - персидские ковры поступили в магазины, и одновременно в городе стартовала рекламно-просветительская кампания, в ходе которой всем стало известно, что Персия это не воображаемая и сопредельная раю страна, а реальное государство с жесткими географическими координатами и развитой традицией ручного ковроткачества. Обладание произведенным в Персии ковром доказывало, что вы человек достойный, и ваша жизнь удалась. Конечно, стоил такой ковер недешево, но городские власти сулили каждому доходное место - с тем, чтобы престижное изделие персидских мастеров могло появиться в каждом доме. И горожане, дружно поверив в светлое будущее, начали беречь и копить копейку - и не разочаровались в цели даже тогда, когда ввоз ковров из Персии прекратился, а на окраине города открылась автоматизированная фабрика, производившая напольные и настенные покрытия по известным образцам. Машинные ковры сильно проигрывали в качестве, краски быстро тускнели, а ворс путался. Но люди все равно продолжали копить и покупать, и долгий – дольше века – базарный день, начавшийся однажды в среду с прибытием поезда всё длился и длился... А из всех необоримых городских сил главной стала хламообразующая.
В городе постепенно обнаружилось множество крупных и мелких финансовых источников, а наиболее энергичные горожане научились их разрабатывать: дробили крупные и объединяли мелкие, формируя финансовые потоки, для которых в сознании горожан и на карте города прокладывались специальные русла. Карта города, изрешеченная пунктирами финансовых течений, называлась генеральным планом развития, и в точном соответствии с этим планом город рос и рас-страивался - одни кварталы приобретали статус элитных, вторые приходили в упадок.
Район, где располагался бывший дом семейства Альби, принадлежал ко вторым. В старой гавани современным судам стало слишком тесно, и порт перенесли в другую часть города, а в некогда плавающем доме разместился музей забытых слов, в рейтинге городских достопримечательностей самый последний - ровно сорок два посещения в год и всего две штатные единицы: строгий Директор в изношенном костюме и застенчивый Архивариус в круглом колпаке и квадратных башмаках.
В обязанности Архивариуса входило ведение Мнемы - книги памяти, куда заносились все вышедшие из употребления слова. Архивариус писал ее красивым почерком - витиеватым и разгонистым, но предельно ясным. Лист бумаги, покрытый его строчками, напоминал персидский ковер - пусть утративший краски, но сохранивший всю мускульную силу замысловатого узора. Впрочем, хороший почерк уже давно считался бесполезным умением, поскольку тексты теперь создавались с помощью различной пишущей техники, а некоторые из наиболее продвинутых горожан успели не только разучиться писать рукой, но и читать от руки написанное. И Архивариус, выводя честной, красной киноварью первую букву на новой странице, всякий раз думал о том, что скоро в городе не останется ни одного человека, который сможет понять его записи.
… "ономнясь" – недавно… "поднесь" – по сей день… "tempus fugit" – время бежит…
Однажды, перебирая бумаги ушедшего времени, он нашел ветхую миткалевую папку, в которой хранились пожелтевшие страницы со столбцами кольчатых, кудрявых цифр - мелкая математика чьей-то далекой жизни. На обороте нескольких страниц встречался повторяющийся рисунок: ломаная кривая, состоявшая из острых, устремленных вверх углов и небольших полукружий. Линия напоминала кардиограмму - показания недавно изобретенного, но уже успевшего стать привычным прибора для регистрации сердечных ритмов. Одновременно линия была похожа на очертания шпилей, куполов и островерхих крыш: как будто кто-то пытался изобразить средневековый городской горизонт, теперь почти исчезнувший, поглощенный неумолимой, высотной прямолинейностью современных зданий.
А еще на одном листе из той же папки Архивариус обнаружил фрагмент старинной партитуры, записанный давно забытыми невмами.
Невмы ( от греч. neuma- дыхание) – особые знаки нотации, с помощью которых фиксировался общий контур мелодии; имели распространение во многих древних культурах. Являясь оригинальными памятниками древней письменности невматические партитуры не обладают, однако, прикладной ценностью, поскольку для восприятия древней музыки необходимо принципиально иное музыкальное сознание, которым обладал древний человек, дифференцировавший музыкальные звуки не по октавам, как это делает наш современник, а по иным звукообразованиям (из данных звукообразований наиболее поздним и относительно изученным является античный тетрахорд). Различия в системе устойчивых и неустойчивых звуков, различная смысловая трактовка тяготений и контактов между отдельными звуками, а также абсолютная неконгруэнтность ритмических рисунков – всё это лишает древнюю музыку свойств художественного произведения, и современный слушатель воспринимает ее как бессвязный поток звуков…
Любые попытки переноса невм на современный нотоносец являются, таким образом, заведомо бессмысленными…
Так рассказывала о невмах книга памяти Мнема.
Архивариус бесконечно долго смотрел на пожелтевшие страницы, похожие на кипу палой листвы, случайно занесенную сюда немолодым, обутым в робкий музейный войлок ветром – и не заметил, как постепенно затихли все наполнявшие пространство звуки. Умолкли визги автомобилей и чужие голоса, проникавшие в дом сквозь старые, неплотные рамы. Погас шелест документов, доносившийся из кабинета Директора. Даже безутешный водопроводный кран прекратил свою торопливую капель... И в наступившей тишине зазвучала музыка.
Волшебная гамма первоначала отправилась со случайной ступени вниз на поиски опорного тона и счастливого конца - и исчезла в щели первой паузы. Снова возобновила противодвижение – и снова растворилась в молчании. А потом мелодия как будто оступилась - отступила от азбучной правоверности гаммы и пошла собственными интервалами вплоть до повинной тактовой черты, за которой время завязалось петлей и стало ясно, что опорный тон найти невозможно, потому что он беглый. И что в словосочетании "счастливый конец" значение слова "конец" строго противоположно значению слова "счастливый". И тогда мелодия снова устремилась к старому порядку, но, так и не успев восстановить все пропущенные ступени, ушла навсегда, оставив после себя многоточие грусти, прощения и надежды...
Это была красивая, простая и понятная музыка - и чтобы перенести ее на нотный стан, Архивариусу вполне хватило знаний, полученных в районной музыкальной школе, где когда-то давно его учили играть на виолончели.
Cantus firmus - прочный напев. Сотня нот, закрытых на пяти линейках скрипичным ключом. Неужели он действительно сочинил эту прозрачную, безупречной каллиграфии, мелодию? Или он слышал ее в досознательном детстве, и она просто всплыла из глубин ювенильной памяти, из далей, населенных золотыми и серебряными рыбами, мраморными черепахами, атлетическими китами, черными осьминогами и лиловыми акулами?
Рассеянно глядя то на ноты, то на невмы, то на повторяющийся, изломанный профиль досто-памятного города, Архивариус заметил вдруг странную вещь – ему показалось, что между только что записанным нотами и линией, нарисованной много лет назад чьей-то неведомой рукой, есть что-то общее! Он взял прозрачную кальку, накрыл ею свои ноты, перенес на кальку каждый знак мелодии в виде точки, а потом, с крепнущей уверенностью нашедшего след, соединил эти точки - и получил линию, напоминающую кардиограмму и одновременно похожую на очертания шпилей, куполов и островерхих крыш - на средневековый городской горизонт, теперь почти исчезнувший, поглощенный неумолимой, высотной прямолинейностью современных зданий...
