Хоть и принято считать, что последней благородной была Первая мировая война, но и во время Великой Отечественной всё же были некоторые моральные нормы, которые старались соблюдаться обеими сторонами.
Свой «моральный кодекс» был и у лётчиков. Основной его принцип — не расстреливать пилота вне кабины. Ведь своё рабочее место лётчики покидали лишь в крайнем случае, когда ни себя, ни машину иным способом спасти уже было невозможно. Почему же пилоты щадили своих коллег, выпрыгнувших из самолёта с парашютом?
Изначально прыжок из падающей машины — дело небезопасное. Парашют может оказаться повреждённым и не раскрыться, пилот может неудачно приземлиться и погибнуть. Кроме того, лётчики — военная элита: их немного, и только они сами, пусть даже и враги друг другу, могут оценить мастерство противника.
Но эти негласные правила всё равно нарушались. Причём часто. Причём обеими сторонами. И об этом, не стесняясь, писал в своих мемуарах прославленный лётчик, трижды Герой Советского Союза Александр Покрышкин.
Как рассказывают родственники маршала авиации, Александр Иванович поначалу чётко придерживался кодекса чести и своим лётчикам запрещал стрелять по катапультировавшимся врагам. Но потом всё круто изменилось: он сам расстреливал пилотов с парашютами и дал такую же команду своим боевым товарищам.
Что же заставило «небесного ястреба» забыть о моральных нормах? Покрышкин даёт ответ в своей книге «Небо войны»:
«Правее меня падал "юнкерc", подожжённый парой Жердева. А чуть выше нас в небе висело несколько парашютистов — экипаж сбитого самолета. "Вспомни Островского!" — подсказала мне память. Да, он, которого я любил, как сына, вот так же спускался тогда на парашюте. И фашисты безжалостно расстреляли его в воздухе. Не сдержав гнева, я надавил пальцами на гашетку».
Кто этот Островский, из-за которого Покрышкин так жестоко мстил врагам?
18-летний мальчишка Николай Островский сразу приглянулся командиру мужеством и желанием попасть в бой. Он только окончил училище, но уже дрался смело и расчётливо.
Александр Иванович наблюдал за пареньком, за ростом его мастерства, за настроением. И однажды увидел, как тот плачет над письмом. Это была весточка от односельчан, где они сообщали Островскому о том, что вся его семья — родители, братья, сёстры — была расстреляна за связь с партизанами.
На Покрышкина вдруг нахлынули «взрослые», по его собственному выражению, чувства, и он сказал юноше: «Считай меня своим „батей“, нигде и никому не дам тебя в обиду…»
Александр Иванович сделал Островского своим ведомым и всячески старался его опекать и поддерживать. Отправляясь в очередной боевой вылет, Покрышкин заметил, что самолёт его ведомого барахлит, и отправил его обратно на аэродром. В запале боя ас отметил, что ему сильно не хватает помощи молодого товарища, но вскоре перестал о нём думать, так как в его прицел попал «мессер».
Вернувшись на аэродром, Покрышкин не обнаружил там самолёта Островского. Лишь на следующий день стало известно, что юного лётчика похоронили возле станицы Кубанской. Как вспоминает маршал, «его подбили вражеские «охотники», когда он возвращался домой. Островский выбросился из горящей машины на парашюте и был расстрелян «мессерами» в воздухе».
В те дни Александр Иванович всё никак не мог для себя уяснить, как можно было стрелять в безоружного, не несущего опасности человека? Он много размышлял над этим вопросам, пока, наконец, не определился:
«Сколько раз я, сбив «мессера», видел, как спускается на парашюте немецкий лётчик. Но у меня и мысли не возникало уничтожить его в воздухе. А они вон как с нашим братом поступают! Ну что ж, твёрдо решил я, теперь пусть и они не ждут от нас никакой пощады. Не будет её!»