Десять лет бывший муж не отвечает на ее звонки и письма. И все это время скрывает их общую дочь Ксюшу.
В подобных ситуациях ежегодно оказываются сотни матерей и отцов в разных странах мира. Мы поговорили с Вестой Спиваковской, писательницей, общественным деятелем и колумнистом "Сноб", о причинах и масштабах явления под названием «отчуждение родителя» накануне презентации её книги в Лондоне.
Публикую здесь полную версию интервью, в том числе не вошедшие фрагменты разговора.
– Судя по тому, насколько живой интерес вызывает ваша книга в разных странах, проблема семейного киднеппинга интернациональная?
– Абсолютно интернациональная. Совсем недавно в Мексике меня благодарили за то, что я подняла эту тему в своей книге, а все эксперты, с которыми мы там встречались, обозначали те же реперные точки, что мы неоднократно обозначали и на встречах в России.
Для того чтобы признать киднеппинг серьезной угрозой, с которой сталкивается современная семья, необходимо изучать этот синдром, проводить исследования о последствиях отчуждения как для психики ребенка, так и для отчуждаемых родителей. Оно наносит серьезный вред обоим, но при этом все еще не распознается как форма семейного насилия, причем очень тяжелая.
– Что же движет всеми теми людьми, которые решают изолировать детей от одного из родителей?
– Здесь надо учитывать комплекс факторов. Исследования говорят, что, как правило, в семье алиенатора – в профессиональной среде мы так называем родителя, отчуждающего ребенка от второго родителя – уже был опыт отчуждения. Так, например, моего бывшего мужа Романа Проценко воспитывала бабушка. Нередко он сам живет в состоянии ненависти к своему родителю, поэтому такая ситуация для него нормальна.
Кроме того, алиенаторы предпочитают избегать открытой конфронтации: для них мир делится на черное и белое. Им проще вычеркивать тех, кто не согласен с ними, чем пытаться договориться.
Поэтому расхожий совет психологов, к которым обращаются отчужденные: «Ну, договоритесь с супругом», не работает.
И здесь необходимо подключение легального института, который бы обязывал такого родителя идти на диалог. К нему должны применяться такие меры, которые не дадут ему возможность гнуть свою линию, игнорируя интересы другого родителя и ребенка. К сожалению, ничем подобным государство пока не занимается…
– При этом во многих странах развивается культура медиации, людям прививают привычку бесконфликтного разрешения споров…
– Понимаете, это все равно добровольная история. К тому же надо учитывать серьезный психологический аспект.
Для алиенатора не существует границ между ним и ребенком. Этот человек сам остался в некой детской позиции с незавершенными отношениями с родителями, поэтому он ведет себя не по-взрослому, создает токсичные отношения, присоединяя ребенка к семейной войне, делая его участником, а иногда и орудием против бывшего партнера.
Часто это люди с пограничным или нарциссичным расстройством личности.
– Считается, что на такое якобы идут только обеспеченные люди, которым есть на что содержать ребенка. Миф?
– Да, и очень популярный. Финансовый статус, так же как и религиозная, национальная принадлежность, не определяющий фактор.
Отчуждение родителя может случиться как в семье, где папа работает охранником, так и известным шахматистом. Как показывает практика, не обязательно иметь огромные финансовые ресурсы – достаточно быть одержимым.
Распознать алиенатора нереально, поэтому так важно понимать причины этого явления.
Все осложняется тем, что система сегодня никак не защищает от этой угрозы, а любой родитель-алиенатор знает, как манипулировать этой системой. Он сразу же идет в суд или органы опеки и заявляет о том, что бывший супруг причинял ребенку вред, и просит без суда и следствия оградить его от второго родителя. Правовые институты при этом верят на слово и сразу же ставят запрет. Так они в некотором смысле поощряют отчуждение.
– Полагаю, чтобы такого не случилось, многие так и живут в несчастливом браке. Потому что страшно…
– К сожалению, это так. После того как вышла моя книга, многие пишут, что теперь осознают риск того, что в абсолютно нормальной семье абсолютно нормальную мать могут легитимно и безнаказанно разлучить со своим ребенком.
Поэтому из страха продолжают терпеть домашнее насилие, а алиенаторы часто практикуют разные виды абьюза.
Если вы боитесь уйти, я бы советовала вам проводить терапию. Необходимо признавать, что вы воспринимаете себя жертвой, и эта жертвенность в вас настолько серьезно укоренилась, что вы не мыслите себя вне насилия. Необходимо восстанавливать свои границы, говорить: «Нет» по отношению к поведению, которое вас не устраивает, строить свою жизнь исходя из своих ценностей.
– Десять лет ваш бывший муж никак не реагирует на вас. Как вам удалось встретиться с дочкой в 2018 году?
– Чудесным образом у меня получилось выйти на его вторую жену. Часто партнеры, которые оказываются рядом с алиенатором, становятся соучастниками отчуждения. Однако в моем случае, к счастью, Настя оказалась очень адекватной женщиной. И это при том, что в семье Проценко меня преподносили как исчадие ада, бросившее своего ребенка! Но она сразу сказала: «Не волнуйтесь, я предпочитаю составлять мнение о человеке самостоятельно».
Когда мы начали общаться, Настя рассказала о том, что сама испытывала различные дискомфортные ситуации, связанные с влиянием бывшей свекрови на жизнь их с Романом семьи. На тот момент она уже разлучила всех сыновей с женами, внушив им, что те проститутки и алкоголички. Так я окончательно убедилась, что она и стала главным инициатором отчуждения моей дочери, сценаристом и режиссером, а ее сын – просто марионетка.
Более того, Настя все пять лет не только отбивала эти атаки, но и воевала со всей семьей, которая под влиянием бабушки решила, что Ксюша не должна идти в школу, потому что ее мама – шизофреничка, а значит, девочке не нужны эмоциональные нагрузки.
Она была уверена, что сможет убедить Рому вернуть мне дочь. Но когда он узнал о том, что Настя организовала нам встречу, устроил скандал и снова киднеппнул Ксюшу. Уже отлучив ее от Насти, ставшей ей фактически второй мамой.
А Проценко еще раз развелся.
– Как прошла встреча с дочкой?
– Нашей с Настей задачей было – не вызвать у Ксюши панической атаки в отношении мамы, ведь восемь лет общение со мной было табуировано, ребенку внушали страх матери. Поэтому первые два дня мы общались, как будто я знакомая Насти.
И нам было так хорошо и комфортно, дочка говорила: я не хочу спать, буду с тобой болтать всю ночь. Но когда я сказала, что я ее мама, у Ксюши случился внутренний конфликт – она ушла в себя. Моя дочь и так достаточно подавленный ребенок, который уже имеет суицидальные наклонности, однако родственники не признают этого, отказывая ей в психологе.
Моего ребенка снова увезли в неизвестном направлении. А мой бывший супруг в том же 2018 году стал финалистом престижного конкурса «Лидеры России», несмотря на то, что мы с юристом писали в оргкомитет.
Сегодня мы пионеры в этой теме, и нам предстоит очень большая работа, чтобы хоть как-то повлиять на ситуацию и приостановить эту эпидемию. В отличие от коронавируса – реальную.
Из неопубликованного
- За все 10 лет вашей борьбы за дочь был ли кто-то «по ту сторону баррикад», который бы объяснил, почему так происходит?
- Было бы здорово, если бы такая информация вообще у кого-то имелась. Но мы пионеры в этой теме. Никто не знает до конца, почему это явление имеет такое массовое распространение, практически как эпидемия. Мне нравится размышлять об этом в системном подходе. Смотрите, Семейный кодекс не только в России, но и во многих других странах не менялся последние 50 лет. И это несмотря на то, что сама форма семьи как института претерпела ряд изменений. Но закон должен следовать за ними, быть готовым принимать эти вызовы!
Ричард Гарднер, один из первых исследователей синдрома отчуждения родителя, сказал, что в начале XX семья в обществе имела совершенно другое значение, нежели сейчас. Она была большой - молодые жили с родителями, в одном доме, все дети росли вместе, было намного меньше разводов – так люди выживали. После Второй мировой войны и индустриальных революций из Большой семьи семья превратилась в нуклеарную. Все больше молодых решали жить отдельно, а разводов становилось все больше. После 60-70х в Америке начала формироваться тенденция, что в рамках борьбы за воспитание детей в процессе развода родители старались как можно больше обвинять друг друга. Они считали, тем больше прав на опеку у них будет.
Эта война практически привела к тому, что сейчас мало кто старается сохранить свое лицо, благородство в бракоразводном процессе. Это война на уничтожение - достаточно посетить сегодня обычные суды. Шантаж, угрозы, попытка подбросить наркотики, очернить, посадить человека в тюрьму, попытки изолировать от ребёнка - вот неполный список приёмов. И это работает. Часто дети в таких ситуациях становятся жертвами на линии фронта.
- Если отмотать на 10 лет назад, чего бы вы сейчас не допустили?
- Глядя на себя в версии 2010 года, скоторой было возможным так поступить, я понимаю, что была слишком доверчива и наивна, не видела зла, не прислушивалась к ощущениям. Настя, например, сразу поняла, что свекровь – психически нездоровый человек. А я была так воспитана, что шла на встречу, искала компромисс, не исключала токсичного человека из своей жизни. Я бы уже подстраховалась и не поверила тем, кого считала своей семьей, и не позволила бы своему ребенку поехать с бабушкой в Новороссийск, стала бы заранее следовать собственной позиции. Женщина в абьюзе привыкла думать о том, что за нее кто-то решит. Надо возвращать себе некую самостоятельность.
- Ваш бывший муж хоть как-то объяснял свой поступок?
- Я ни разу не слышала никакого объяснения. И практически уверена, что его не существует.
Есть некий нарратив, в который они верят – насколько я ужасная мать. Чем больше описывают сами себе, тем больше в это верят. Ребенку уже 10 лет внушают это, в результате у нее не раз были панические атаки из-за страха матери.
Думаю, это некий неосознанный выбор. Поскольку алиенаторы лишены самокритики, они не могут оценить критически то, что делают. И объяснить это, поскольку у них сужается сознание.
Триггером, конечно, стал развод, а изначально - моя идея расстаться. Муж был против. До этого никаких претензий ко мне не было. Но после этого я неожиданно стала совершенно плохой. Он не хотел со мной разводиться, но после того, как я настояла, я стала настолько ужасной, что все эти 10 лет он не отвечает на письма, звонки, вопросы обо мне. Он меня стер из своего сознания, видимо, потому, что так привык действовать в подобной ситуации, когда ему было больно смириться и признать часть ответственности за это расставание. Он предпочитает делать из меня черное, чтобы самому быть белым.
В книге «Больше, чем тишина» есть глава, как распознать психопата. Из нее мы узнаем, что 30% очень успешных людей, топ-менеджеров являются клиническими психопатами. Это помогает им в достижении карьерных целей.
Одержимость помогает хорошо выстраивать карьеру. Возможно, именно этот нюанс способствует развитию стереотипа, что обеспеченные люди чаще могут забрать ребенка. Если у человека уже есть сформированный психологический портрет, он не будет искать компромиссы, а поступит в угоду собственным принципам.
Проблема отчуждения «прорастает» во многие формы нашей жизни. Она актуальна даже на уровне государств, когда братские народы разлучаются решениями политиков и кто-то за нас решает, с кем нам общаться, а в какую страну мы не имеем право въезжать. Так и в семейном конфликте один из родителей может принять самостоятельное решение разлучить его с ребенком, совершенно не учитывая интересы второго родителя. При этом последний вынужден подчиняться этому деспотичному решению, поскольку система не предусматривает никакого наказания.