Зима грянула именно так, как Машка любила – неожиданно, рьяно, истово. В один день замело улицы грязного до жути Новогиреево, и мир сразу стал сказочным. Белые охапки снега повисли на подъездных козырьках, лапах редких елей, штангах качелей и изгибах детских горок. Шапки укутали вечно нечищеные урны, замусоренные окурками газоны, поземкой замело плитки неровных дорожек. Стало холодно и чисто – ровно так, как было у Машки внутри. Она теперь стала даже и не Машкой – веселой, наивной, горячей дурочкой, она стала Снежной королевой. Семья, кухня, дети – это основное теперь определяло ее мир, правда разбавляла его – работа. Вернее так – Работа! С большой буквы. До защиты диссертации оставалось совсем немного времени, экзамены на минимум были на носу, да и предзащита маячила, как смерть с косой. Забыв про свою дурь, Машка носилась со страшной скоростью между домом, школой, аспирантскими делами и лабораторией.
Да еще вокруг начал рушиться привычный и устойчивый мир. Он еще держался, но что-то происходило, нутряно, подспудно, страшно. Какая-то сюрреалистическая хмарь накатывала, гудела, угрожала и пугала. И любовные дела стали казаться детски-смешными, такими кажутся игрушечные машинки, если их принести в гараж и расставить по темным, пыльным полкам. Все чаще в магазинах пустели прилавки , все больше приходилось бегать, чтобы достать хотя бы какую, мало-мальски приличную еду, хорошо еще свекровь получала ветеранские «заказы». Батончик варенокопченой колбаски, пачка гречки, масла у них появлялись гарантировано – раз в две недели, свекровь за это великолепие платила сама и не жадничала – все выкладывала в холодильник – ешьте, не стесняйтесь. Машкина мама тоже оказывала «вспоможение», и это позволяло держаться на плаву. Только вот стыдно было очень. Думать о своей «любви» - срамной, странной, непонятной, ненужной и предательской Машке было зверски совестно. Вот и прятала она сама от себя греховные мысли, гнала, не смотрела, не слушала, не думала…
А в лаборатории жизнь шла своим чередом. Ждали пуско-наладку цеха на Севере, которая должна была состояться в начале мая, готовились, подбирали членов экспедиции. Конечно, Машка была в первых рядах! Еще бы – тема ее диссертации касалась культивирования бактерий именно на тех питательных средах, которые планировались к производству там – в их детище, в шикарном, оснащенном отличным оборудованием цехе, расположенном на самом берегу Белого моря. Финские холодильники, забитые сырьем, уже ждали своего часа и научный народ ждал его тоже – радостно и нетерпеливо. Свое дело – живое и настоящее, никого не оставляло равнодушным, тем более перспективы были самыми радужными, предварительные договора на поставку уже заключали – и в том числе, с зарубежными клиниками.
Ну, а пока – летело предновогодье. Эти пара-тройка недель до Новогодних праздников всегда превращали Машку в ребенка, наивного, светлого, верящего в чудеса. А теперь еще и дочка не позволяла расслабиться – гоняла маму по магазинчикам в поисках «дефицита», а вдруг, да выбросят что-нибудь красивое – новые туфельки, например. Олег пропадал на работе, зарабатывал деньги, как мог, вот только получалось у него все хуже, да еще и в ординатуру поступил – рос над собой. Денег не хватало катастрофически и, если бы не Машкина зарплата младшего научного в их блатной Лабе – пропадать бы им совсем.
…
В лаборатории тоже готовились к праздникам. Разрисовали стекла зубной пастой, развесили гирлянды, натащили еловых веток. Правда, в их комнате было пустовато – Олесю Зам забрал вниз, посадил в приемной – пробить ее на работу в боксах не смог даже он. Машка, Таня, Барановна, да еще новый мальчик – студент на полставки – вот и вся их наука.
Зам тоже практически не появлялся и лишь изредка, при встрече с ним в длинных, узких коридорах, Машка вжимаясь в стену, опускала глаза, а внутри у нее болело – тупо, нудно, как будто пилили тупой пилой.
Зато Олеся (Олесия Анатольевна), как ее теперь требовалось называть, цвела и пахла. Причем пахла в прямом смысле этого слова – она умудрялась выливать на себя по полфлакона шикарного парфюма, который никогда не переводился на ее столике. Она очень изменилась за это недолгое время. Остригла косу, превратив свою копну и идеальное каре, перекрасилась в пепельный, поправилась, отчего ее формы стали еще более внушительными. Неспешно ходила по лаборатории, как лошадь, стуча каблуками, заглядывала по все двери, собирала все сплетни и чувствовала себя, как рыба в воде.
Семен Исаакович, судя по всему, совсем потерял голову, и даже Жаззи, дождавшись пока новая матрона проплывет мимо, тихонько крутила пальцем у виска. Но, быстро палец свой прятала, так как чувствовала – шатается ее креслице в приемной у директора. Олесия Анатольевна слишком зачастила в их шикарные апартаменты, слишком слащавой стала ее улыбка, когда Сам выглядывал из кабинета на шум.
… В тот день все было не так. Не завезли спирт, потому работа в боксах приостановилась, без спиртовки много не насеешь, писать отчеты тоже не хотелось – уж больно нерабочим было предпраздничное настроение. Машка с Таней спрятались в своей Лабе, и тихонько шушукались о своем. Барановна трепалась по телефону - им, наконец, провели свой, студент грыз гранит наук.
Каблуки Олесии (спутать этот громоподобный звук было сложно) простучали неожиданно и быстро, дверь распахнулась.
- Мария Владимировна. Вас вызывает директор. И поторопитесь!
Если бы в зрачках этой дурной кобылы торчали иголки, Машка была бы явно пригвождена к стене, причем, скорее всего, насмерть. Но, бодливой корове Бог рог не дал, и Машка осталась жива. Встала, поправила рыжие кудри, не спеша подрисовала рот, и пошла неспешно впереди Олесии, чувствуя, как дымится халат между лопатками под ее взглядом.
В кабинете директора было полутемно. Опущенные шторы и летом создавали полумрак, а в это время – так просто не пропускали ни лучика от редких уличных фонарей. На небольшом журнальном столике горела лампа, чуть поблескивала крошечная, наряженная елка, пахло мандаринами и, почему-то, полынью. Сам сидел в кресле, полуобернувшись к дверям, увидев Машку, сделал вид, что приподнялся и поманил ее к себе, указав на второе кресло.
Машка подошла, села, чинно положив руки на колени, хорошо помня, как подло ведет себя медицинский халатик в непривычной обстановке.
_ - Маша! Можно, я буду вас так называть? Вы нежная, юная, молодая и прекрасная. Таких, как вы осыпают золотом, носят на руках и любят до одурения. Какая вы - Мария Владимировна? Вы Маша! Машенька! Машуля!
Машка, совершенно обалдев, молча смотрела, как шевелится его рот, под идеальными вороными усами. Она вообще не понимала, что происходит. Мало того, она совершенно не знала, как ей себя вести…
- Вы умница. Ваша работа отмечена ТАМ!
Он показал пальцем куда-то неопределенно в сторону фрамуги.
- И вы, скорее всего, хотите, успешно закончить ваши изыскания, съездить в экспедицию, защититься и пойти дальше. На доктора. У меня есть для вас тема. Отличная, причем по перечню литературы.
Машка ничего не нашла лучшего, как сидеть и кивать головой, как китайский болванчик, стиснув полы разъезжающегося халата побелевшими пальцами. Директор встал, погладил ее взъерошенные кудри, скользнул горячими пальцами по шее.
- Вы пока ничего не отвечайте, подумайте. Я вам хорошее предложение делаю. Держите!
Он положил ей на колени узкую бумажку, исписанную ровным, мужским почерком. Машка аккуратно и брезгливо, как жабью ногу, взяла записочку двумя пальцами.
- Это адрес! Вам надо будет красиво собраться, и туда приехать. Вернее, вас захватит мой шофер. Мы ведь с вами договаривались насчет вина? Я своих планов не меняю.
Машка вскочила, побледнев сбросила руку директора с плеча, отпрыгнула и, одним движением смяв листочек, сунула его в карман. Потом потерла плечо салфеткой, которая валялась на столе, скомкала ее, почему-то швырнула в Самого, попав ему точно в переносицу и понеслась к дверям, сбив стул и поскользнувшись на ковровой дорожке. Уже у самых дверей она услышала окрик Хозяина –
- Мария Владимировна!
Машка остановилась, повернулась, глянув через плечо, по -прежнему ощущая мерзкое тепло.
- Отдайте адрес! Я так понимаю, мы не договорились? Верните записку.
Он, на удивление резво и мягко, как огромный хищник подошел к Машке, выдернул у нее из кармана скомканный шарик, одним щелчок швырнул его, точно попав в пепельницу. Достал зажигалку, но что он там делал, Машка уже не видела. Она неслась по коридору так, как будто за ней гналась стая собак.