Иногда мне кажется, что психотерапия должна быть включена в ОМС и требоваться, как флюорограмма, каждые полгода с пятнадцатилетнего возраста. Во всяком случае, я бы очень хотела, чтобы молодая женщина в белом халате, слушая через фонендоскоп мой затянувшийся бронхит, говорила что-то вроде: «У тебя хрипы с правой стороны и жгучее желание снова встречаться с бывшим – с левой».
Когда мне исполнилось 16, наш класс собирался ехать в Лондон. Сорвавшаяся в итоге поездка, тем не менее, принесла свои плоды: мы с тем самым злополучным одноклассником, которого я почти что смертельно обидела год назад, решили, что будет не лишним попробовать снова. Что именно попробовать – совместные поездки в автобусе, подростковую любовь на стороне или молчаливый побег из отношений, – не уточнялось.
«Я не хочу, чтобы о нас кто-то знал», – сказал он, когда мы чуть ли не кровью скрепили новые договоренности. Приняв за чистую монету россказни о ненужных слухах, только мешающих нашей большой и светлой, я постаралась не думать о девочке, за которой мой суженый увивался последние несколько месяцев. Она училась классом младше и не обращала внимания на моего парня, за что тот ее ненавидел, а я была благодарна.
Свидетелями и в какой-то мере участниками этих отношений были еще два человека – наш одноклассник – и по совместительству ближайший друг – и моя пока еще ближайшая подруга, которая в очередной раз была недовольна «этим новым парнем». Одноклассник взял на себя роль благородного адъютанта, который регулярно высказывал недовольства относительно нашей скрытности – суженому – и всячески оказывал моральную поддержку – мне. Моя подруга же с самого начала заняла уже знакомую позицию отчуждения и ожидания скорого конца. Справедливости ради, даже в этом непринятии ситуации она вела себя гораздо лучше влюбленной меня.
Я не видела никаких причин не бросать все ради того, чтобы 20 минут постоять с ним под подъездом. Выпускной экзамен по вокалу моей подруги тоже входил в разряд этих ничего не значащих причин. За день до выступления с оглушающими криками и обоюдными обвинениями в отсутствии понимания мы разошлись по домам в надежде больше никогда друг друга не увидеть. Тем более на завтрашнем выпускном экзамене, где, правда немного раньше, играла и я.
Я была неплохой, но достаточно нервной ударницей, так что все выступление, длившееся не более десяти минут, я с остервенением сжимала барабанные палочки и внимательно следила за каждым их взмахом. Поэтому присутствие подруги, которая улыбалась с третьего ряда, я заметила не сразу. Ее взгляд стал причиной чуть не вылетевшей из руки палочки и появления самого приятного на свете чувства – благодарности. Но ответную радость я подарить не смогла.
Сейчас мне сложно понять, почему получасовой перенос свидания ради экзамена подруги казался мне устрашающе невозможным. Но я все еще помню потухший взгляд, говоривший красноречивее вчерашних обвинений. Когда одноклассник ушел к той равнодушной девочке классом младше, она даже не ответила на мой звонок.
Об отсутствии иных чувств, кроме дружеских, он сказал мне за несколько дней до государственных экзаменов. Благодаря его честности и моему весьма развитому чувству ответственности я не завалила экзамены и не возненавидела своего бывшего друга. После мы тесно общались еще два года и продолжали ездить вместе в автобусе. Правда, уже не за ручку.
Мы не виделись уже лет семь. Знаю, что за это время он облысел, закончил университет и переехал в Петербург. С девочкой классом младше они до сих пор вместе.