Эйфория, постепенно сменявшаяся апатией, вспыхнула с новой силой через два дня. Робкое «Привет», большие карие глаза и абсолютно очаровательная улыбка – так могли начинаться только романы, имеющие невероятно счастливую будущность.
«Ты выглядишь, как куколка».
«Знаешь эту песню? Lovesong, Adele. Она напоминает мне тебя».
«Я смотрел на тебя последние месяцы, ты очень красивая».
Эти и другие способы очаровать молодую девушку были очень примитивными, но невероятно действенными. Полные обожания взгляды и боязнь прикоснуться рукой – не иначе, я была для него той единственной. О том, что за пару дней до этого он расстался с М., я старалась не думать.
Приглашение в кино на второго «Железного человека» я восприняла с воодушевлением. Я ответственно подошла к подготовке и пришла на первое свидание за полчаса до виновника торжества. Это не смутило никого из нас, к тому же поводов для моих румяных щек и в ближайшие два часа было предостаточно. Тогда я еще не понимала, что фильмы Marvel останутся в моем сердце на куда более долгий срок, чем первая любовь, поэтому перипетии сюжета и страдания героев не шли ни в какой сравнение с тем, что ощущала я, когда он взял меня за руку. К концу фильма я начала судорожно проверять языком зубы, надеясь, что бабушкины котлетки не оставили ни намека на свое присутствие, и отчаянно ждала продолжения.
«Я очень хочу тебя поцеловать, но боюсь».
Жаль, что в тот момент я не обратила внимание на его неспособность произносить важные слова вслух. СМС загорелось на экране телефона, а я заплетающимся языком посоветовала ему не бояться.
По всей видимости, новость о наших отношениях довольно быстро стала достоянием колледжской общественности. М., с которой я была в приятельских, но весьма прохладных отношениях, при виде меня стала каменеть. Мне хватало ума не вступать в конфронтацию и наслаждаться моментом: тем более даже мне было понятно, что он будет крайне недолгим.
Пожалуй, самое яркое, что мне запомнилось тогда, – это май. Почти осязаемый, надрывно сладкий, щемящий. Помню, какой воздушной я себя чувствовала во время и какой глупой после. О том, что М., которая была до М., незримо присутствует в наших отношениях знали все – и я тоже, хотя всеми силами старалась себе в этом не признаваться. Удивительно, но моя тотальная слепота не повлияла на трезвую оценку происходящего, когда все вскрылось однозначно. Не знаю, где я взяла силу воли, чтобы бескомпромиссно заявить, насколько меня это не устраивает, но, по всей видимости, именно в тот май я истратила весь свой жизненный запас.
После недолгих раздумий он признал себя подлецом и грешником, и с глазами, полными раскаяния, удалился.
«Мне так непривычно не писать тебе».
Такая формулировка вкупе с вполне реальным сообщением казалась мне немного противоречивой. Позднее стало ясно, что это противоречие было только началом двухнедельной эпопеи, на протяжении которой он всячески давал понять, как сильно он хочет и как невероятно не может. Спустя эти выдающиеся по своей романтичности четырнадцать дней я получила признание в обожании и просьбу вновь принять его не слишком приятное общество.
Когда он ушел во второй раз, был уже июнь. Гораздо менее сладкий, но намного более осязаемый и щемящий. Хотя, возможно, для М., которая была до М., он был прямо противоположным.
Щемило долго и надрывно – спустя год я все еще смеялась с подругами над его фотографиями, продолжала хождения по черной лестнице и расследования на предмет наличия еще одной М., которые непременно давали положительный результат. Спустя два года мне удалось полностью выкинуть из головы и тонну вранья, и попытки сделать вид, что меня это не касается, и напускную бесчувственность. Спустя семь лет я даже не знаю, как и чем он живет.
На память о том периоде у меня остались две вещи: фотография – ракурс со спины, две худощавые темноволосые фигуры, – и песня Lovesong, под которую я еще долго плакала.