Утром он, Йокубас Кетмядис, все осмотрит, обойдет, перещупает и что-нибудь да решит. Уже решил бы, хоть в эту полночь под черным небом, если б не этот запах и не подвернувшаяся под ноги кошка, полная тягостного ожидания.
День вставал неуклюже, как больной, которого не слушаются ни ноги, ни руки, ни голова.
Уселся на кровати, ощутил боль в затылке, зловещую слабость во всем теле, уставился в окно, где между деревьями всходило алое солнце, и вспомнил, что Груздувене, по словам ее мужа, Вилюса Груздуса-Грузделявичюса, каждый день находит у себя все новые болезни и все деньги тратит на лекарства. От души рассмеялся и швырнул, поддав ногой, на середину избы старую галошу.
— Бедняга.
И сам себя спросил:
— Кто бедняга-то?
— Такой вот Груздус-Грузделявичюс, который бабе волю дает.
Завтрак не готовил — умял соленый огурец со вчерашней картошкой — и принялся всюду ходить, озираясь и незлобиво, только по привычке ворча и бранясь.
— Что ты, папа, все ходишь и ходишь, только изводишь сам себя, — еще в прошлом или позапрошлом году сказал ему сын.
— А вот и буду изводить! — воскликнул он. — И буду!
Замолк и вгляделся в груду камней, которая сильно смахивала на пирамиду, которую он видел на какой-то картинке.
Как-то он увидел, что Изабеле сидит на кадке и глядит на закат, а по ее рукам, лежащим, будто вальки, на коленях, ползет крылатый муравей.
— Ждешь кого, мой Изабелюкас? — спросил он.
— Жду, моя Йокубите, жду, — ответила с хитрой усмешкой, как одна она умела. — Жду, чтоб мой ангел-хранитель прилетел.
— В ночь?
Пускай будет в ночь, Йокубите.
И улетел...
Она постоянно бегала, хлопотала, суетилась, всюду поспевала. Не ТОЛЬКО руки, и ноги золотые у нее были.
Мысли Йокубаса Кетмядиса оборвали журавли. Их было немного, летели они невысоко и почти не курлыкали. Спешили куда-то. Спешили, спешили...
Вот и у него, Йокубаса Кетмядиса, бывали такие дни, когда хотелось мчаться, бежать, лететь куда-то. Был он тогда неспокоен, раздражен, сам не свой, словно не с той ноги встал. Работа валилась из рук, все ему мешали, места себе не находил.
Наконец брал Гнедка и уезжал со двора. Отправлялся в волость или уезд, чувствовал себя свежим, бодрым, выкидывал разные штуки, тратился в пух и прах, отдавал под залог Большеголовому или Синебородому телегу и Гнедка и снова оказывался дома.
А потом трудился вдвое, втрое больше, быстрее, по ночам скрипел зубами, ласкал взглядом головенки спящих детей и все ждал чего-то. Ждал со страхом и тревогой.
Ребенок. Что — ребенок? Родил, на ноги поставил, а он крылышки вспушил, пригладил — и выпорхнул из гнезда, из дома.