Йокубас Кетмядис проснулся в темноте и пошарил вокруг себя, не понимая, где находится. Голова, ноги, руки, сердце, все подсказывало, что он там, где и раньше, где был всегда в своей кровати, в своей избе, со своей старостью.
Уже не первый раз он вот так просыпается, шарит вокруг, думает, стараясь принять самое важное в своей жизни решение; однако все медлит, как бы уповая на чудо. А чудо никогда не торопится.
Отыскал под подушкой спички, чиркнул, посветил — пол второго — и только тогда расслышал усталое тиканье. Спичка догорела, и тиканье снова заглохло, словно его проглотила широкая жадная пасть. Напряг слух — ничего интересного не расслышал, только уловил странный запах, доносящийся со всех четырех сторон.
Может, этот запах его разбудил? Легкий, теплый, какой-то даже родной. Йокубас понюхал пальцы, ладони, сунулся носом к одному и другому плечу. Нет, не то. Может, сера? Погасшая спичка? Но он, этот запах, витал уже раньше, еще до того, как он зажег спичку, до того, как увидел эти черные, без устали бегущие по кругу цифры.
Да, этот странный запах доносится откуда-то извне. Издалека, из ночи, из самого одиночества.
А что снилось ему? Неизвестно. Уже много дней, как Йокубас Котмядис не запоминает своих снов. Раньше он часто ходил во сне по ветхим мосткам своего детства, не глядя вниз в воду, но зная, что в черной глубине ныряют рыбины с крупными головами, словно распухшими от тягостного ожидания или знания чего-то нехорошего. Останавливался посреди реки, убедившись, что дальше некуда идти, и просыпался от страшно знакомого голоса, но не жены и не мамы: «И я не хотела, но пришла».
Такие сны снились ему чаще всего осенью, когда поля пустели, становилось привольнее гулять всяким хворям, несчастьям и бедам, когда по небу стаями и поодиночке плыли жутковатые пузатые тучи, словно желая успеть куда-то или торопясь заслонить солнце, луну и звезды, чтобы люди убедились, какие они бессильные перед этим безбрежным бременем неведения, безустанно обрушивающимся на их слабые плечи.
Йокубас Кетмядис зажигал тогда свечу, тихонько выходил в одной сорочке во двор и, запрокинув голову к небу, застывал во всей своей человеческой слабости. И стоял так, не чувствуя ни ночи, ни прохлады, не видя пламени свечи, даже самих звезд. И все-таки запах горящего воска приводил его в чувство. Он вскрикивал вполголоса, словно на него, зябнущего в одной сорочке, глядели не звезды, а любопытные глаза недоброжелателей, торопливо двумя пальцами гасил пламя свечи и уже в потемках искал дверь, дорожку, кровать... А голова кружилась дивно, сладостно, словно предстояла дальняя, бесконечная дорога. И еще ему смутно хотелось, чтобы этот мрак рассеялся.
Почему с ним такое случалось, Йокубас никогда не пытался выяснить. Видно, так положено.
И вот теперь, внезапно проснувшись и пошарив вокруг себя, Йокубас почувствовал, не почуял, а именно почувствовал щемящий запах горящего воска. Но ему покамест еще не было ясно, успел он увидеть перед этим звезды или нет.
Нет, еще не видел — пронзила тело холодная уверенность.