Вообще-то, я всем рассказываю, что стал журналистом случайно, в связи с исключением из партии и потерей работы. Тогда, в 1985 году, будучи, как положено, членом КПСС и находясь в должности второго секретаря райкома комсомола, нагрубил такому же члену партии, да еще и заведующей отделом пропаганды. Это другая история и когда-нибудь обязательно расскажу её. А пока не рассказал, то шёл по улице Ленина просто так, отчаявшись найти хоть какую-то работу. За спиной было двадцать восемь лет нескучной жизни с тремя поступлениями в институт, службой в стройбате, замужеством моей школьной подруги и ранней женитьбой, итогом которой явились сын Виталька и дочь Сашенька, работа в комсомоле, командировки, короткие романы с женщинами…
Под ногами был остывающий к осени асфальт, вокруг уже стихающая суета листопада, впереди пустота — развод с женой Галкой, алименты, которые не с чего будет платить, так как меня, проштрафившегося перед партией урода, никуда не берут работать. Даже на родной швейной фабрике мне вежливо пояснили, что принимать меня, юриста с высшим образованием, на работу токарем ремонтно-механического цеха было бы неправильным, а другой работы нет. Мне другой и не надо было. Встать к станку и отдышаться от глупой суматохи, в которую я сам себя когда-то втянул.
В районе дома №34, на улице, названной именем вождя революции, впереди меня притормозила чёрная «Волга», с государственным номером 00-78. Номер говорил о том, что пассажир — представитель партийной элиты. Номера с нолями выдавались на автомобили именно этой категории граждан. Так я и угадал. Из машины выглянул Леонид Борисович Школьник — человек-известность, поэт, журналист, редактор газеты «Биробиджанер штерн».
— Ну? — ожидающе спросил Лёня, как будто не он меня, а я его остановил посреди дороги. Мы не были близко знакомы. Я иногда печатал свои заметки в газете, кому-то они нравились. Мне же нравилось знать самого Школьника. Я любил да и сейчас люблю его стихи.
— Что ну? Вот, — ответил я так же неопределенно.
— Нигде не берут?
— тут я понял, что он знает мою историю.
— Нигде…
— разговаривать мне не хотелось.
— Сегодня четверг, завтра приходить не имеет смысла. Ты придешь ко мне в понедельник.
— Зачем?
— Работать.
Это было счастье, мне будет, что есть и с чего платить алименты. Я не спросил о зарплате, я не напомнил Лёне о том, что не знаю ни одной буквы на идиш. Я сказал — «спасибо», а Лёня ответил — «ладно». Так я стал газетчиком.
Господи! Какое же это было счастливое время, как хорошо, что меня сняли с работы, с какими замечательными людьми свела меня жизнь благодаря скандалу с заведующей отделом пропаганды. Вот уже сколько лет прошло, всё не соберусь сказать ей спасибо.
Роман Шойхет — моё самое теплое и доброе воспоминание о работе в газете, моя боль и горький выбор, который при любом раскладе был бы неправильным. Об этом — тоже, может быть, чуть позже.
Знакомство с Романом я запомню на все годы, что накуковала мне кукушка. Мы работали в здании, где сейчас находится управление МЧС России по ЕАО. Очень символично. Они — МЧСовцы — сейчас спасают всё и всех подряд, а в те годы горстка старых больных евреев при поддержке маленького интернационального молодёжного коллектива спасала от исчезновения остатки идиша на территории области. Так вот, я вошёл в кабинет, где друг напротив друга, за старыми столами со столешницами, обитыми коричневым дерматином, сидели двое мужчин. Высокий, седой, красивый, как улыбка удачи, Роман Шойхет и маленький, грузный, лысый фронтовик с добрым лицом и прозвищем Бума. Естественно, я его так и не решился ни разу назвать Бумой. Для меня он был Абрам Израилевич Гольдмахер, а для большинства — Бума. Я не знаю, правильно ли вам расскажу историю его прозвища, но я запомнил это примерно так.
Много лет назад, еще до войны, маленького ребенка Абрашу Гольдмахера прозвали Бумой. Прозвище Бума происходило от слова бумыле — мешок. Он был толстячком с детства. Потом он вырос, ушёл на фронт и даже расписался на Рейхстаге: «Здесь был русский солдат Абрам Гольдмахер». Бума вернулся и думал, что все уже давно забыли о его прозвище, но никто не забыл. Его по-прежнему звали Бума. Он никогда не обижался, потому что привык, как к имени.
Пройдет много лет. Я буду прокурором Биробиджанского района, когда мне позвонит поэт Виктор Соломатов и сообщит: Бума умер.
А пока все живы — и Бума и Роман. Они сидят друг напротив друга, и я вхожу как раз в то время, когда они решают очень важную на тот момент проблему.
— Рома, может, уже пора? — спрашивает Бума.
— Ну, если только по маленькой, — отвечает Роман Самойлович.
Вот это да! Среди бела дня пить будут и меня не стесняются…
— Ладно, только сегодня давай из твоей, — говорит Роман.
— Так мы вчера пили из моей, — возмущается Бума.
— А когда у тебя не было целую неделю ни капли, из чьей пили?
Они не ссорились. Они решали вопрос «из чьей сегодня будут пить».
Куда я попал? «А пур шикирм (пара пьяниц)» сказала бы моя мама, которая тогда еще была жива. Да не тут-то было. Они договорились, после чего каждый поставил перед собой на стол по граненой стопке. Бума почти торжественно извлек из тумбочки пачку соды, и каждый из них, положив в стопку по одной ложечке, добавил туда воды, размешал и выпил. Вот и всё. Процесс самолечения двух коллег, страдающих гастритом. Они вынуждены каждый день пить соду, превратив это занятие в спектакль, ритуал, если хотите.
Вот чего я больше всего боюсь, так это того, что буквально с первых строк вы сделаете неправильные выводы о нашей работе в газете «Биробиджанер штерн».
А она была и тяжёлой, и неблагодарной. Чтобы её делать, нужно было слепо любить свою газету. Разве что за границей да на советском западе отдельные подписчики читали то, что было написано в Биробиджане. Город и область, где издавалась наша газета, её почти не читали, поскольку потенциальных читателей прекратили выпускать ещё в 1949 году, закрыв последнюю еврейскую школу. Откуда-то издалека мы получали отклики на публикации, нам присылали письма, но почти никого из земляков невозможно было спросить: «Вы читали вчерашнюю «Биробиджанер штерн», ну и как вам материал о …?»
А газета жила. Её ядром были старики-журналисты, без специального образования, но знавшие идиш и любившие этот язык. Это были любимый всеми Цаля Цырульник, Бума, Семен Филиппович Кердман, Михаил Абрамович Куль. Абрам Борисович Володарский, Фаина Доновна Пасманик и, конечно же, Роман Самойлович Шойхет — журналист, писатель, обладатель самой замечательной еврейской улыбки.
Каждый из этих людей был по-своему интересен. Старику Цырульнику я посвятил очерк «Да воздастся добром». Но простят меня все они, замечательные добрые старики, я не позволю самому себе не сказать отдельно о Романе Шойхете.
У него была своя рука и свой характер, и если он что-то решал, то один раз и навсегда. Так случилось в тот год, когда выбирали последний Верховный совет Советского Союза. Наш редактор Леонид Школьник был тогда очень популярным журналистом, он блестяще владел словом и имел большие перспективы стать известным политическим деятелем. Лёню поддерживало большинство окружающих его коллег, его любили в области и в городе, но… что-то, а сейчас уже и не имеет значения что, встало между ним и Романом. Я в подробности вдаваться не буду. Просто Роман сказал, что не проголосует за выдвижение Школьника в депутаты. А я не мог не проголосовать. Во-первых, потому, что считал Лёню самым достойным из всех, кого выдвигали в области. А во-вторых, Лёня дал мне возможность зарабатывать на хлеб и сделал это тогда, когда все руководящие лица повернулись ко мне… вы догадались, чем. Было собрание, я проголосовал за Школьника. Не только я, другие тоже проголосовали, а Роман не простил лишь меня. Я был его другом, и он считал, что я не имел права его не поддержать. Собрание состоялось во вторник, а в среду, в выходной для редакции день, я позвонил Роману домой. Он, услышав в трубке мой голос, отключил телефон. Это был наш последний разговор с ним. Больше он со мной и не поздоровался ни разу. Через какое-то время я уйду из редакции, Роман станет заместителем редактора газеты.
Один наш общий друг расскажет мне о том, что Роман постоянно читал всё, что я пишу, потом молча откладывал газету в сторону. В 1993 году на улице Ленина, возле УВД области, я увижу Романа Шойхета в последний раз… Он стоял с дочерью Софьей, опирался на трость и, как мне показалось, плакал. После я спросил у Сони, почему плакал отец. Она ответила, что в тот день ему впервые пришлось пойти с тростью, и он плакал от обиды. Сейчас, когда мне уже 54 года, я как никогда понимаю его. Он, Роман Шойхет, высокий красавец, нравившийся женщинам, наверное, до самой смерти, должен идти с тростью, как старик.
В апреле того же года мы хоронили его. На кладбище было много народу. Говорили добрые слова, а я психовал. Первым для траурной речи дали слово тому, кого Роман не любил. Мы с Мишкой Заридером (других почему-то не помню) закапывали могилу. Я бросал на его гроб липкую землю и думал о том, что Роман так и не простил меня, а мне до сих пор хочется верить, что простил. Просто не успел мне сказать об этом.
Рядом со стариками было несколько подмастерьев. Самым перспективным был Алик Ярмарков, единственный из нас всех, свободно говоривший на идиш. Алик закончил московский литературный институт, у него была хорошая рука, плюс он делал очень симпатичные фотоиллюстрации к материалам. Тогда же работал талантливый, несколько странный и очень милый Виталик Рейм. Блестяще печатала на машинке с идишистской клавиатурой красивая семнадцатилетняя белоруска Ирочка Ерофеева, что-то писал и фотографировал Сережа Конник, внук переводчика Шнеера Конника. К ним примыкал и я, ваш покорный слуга, излагающий сие откровение.
Всегда ли мы и старшие понимали друг друга? Нет, конечно. Мы пытались искать новые формы подачи материалов, смелые решения в оформлении газеты. Некоторые старики, Семен Филиппович Кердман например, поддерживали нас. Другие были консервативны. Их больше устраивали ненавистные нам штампы, которыми они беспощадно казнили любые творческие начинания. К примеру, если я писал о том, что какая-то комсомольско-молодежная бригада «не прячет по карманам свои резервы и делится ими с товарищами», то в переводе почему-то получалось: «две бригады в соревновании добились высоких результатов труда». До сих пор помню «…а ойхе результатн фун ми». В каждой информации, хоть ты лопни, выползали эти «…а ойхе результатн…». Это не украшало газету, мы ругались, а нам говорили: учитесь переводить свои материалы сами, и газета будет такой, какой вы хотите её видеть. Мы не могли научиться языку так, как знали его старики. Они впитали еврейскую речь с молоком своих матерей.
Буфером, гасившим наши конфликты и превращавшим их в победные фейерверки, был Леонид Школьник. У него в кабинете было интересно, как… мне трудно даже сравнение подобрать. Там можно было встретить поэта Анатолия Кобенкова, актеров Александра Ширвиндта и Михаила Державина, композитора Владимира Шаинского и руководителя московского бюро газеты «Дейли телеграф» Алана Филпса. Лёня охотно делился с нами своими гостями, и они становились нашими, гостями нашей газеты. А гости, как это ни странно, мирили нас со стариками. А как же? У нас появлялись общие интересы. И таки было, что обсудить в коридоре. Можно было поговорить о том, например, что почётных гостей нашего милого города Михаила Державина и его супругу Роксану Бабаян обокрали прямо в гостинице. Украли всё: даже электробритву и две бутылки водки из холодильника. А сделал это негодяй, одетый в гипсовый корсет, который носил потому, что при совершении очередной кражи сорвался и упал с высоты четвёртого этажа. Так вот, кражу из гостиничного номера, в котором жил Державин, этот негодяй совершил с подпиской о невыезде и в медицинском корсете.
— Как вам это нравится? — возмущался кто-то из наших. — Цурес (Несчастье- идиш) ! И попробуй что-нибудь об этом напиши. К нам тогда вообще никто не приедет!
— Это не повод для информации в нашей газете. В партийной газете написать, как в Биробиджане обокрали Державина? Можно подумать, его не могли так же обокрасть в другом городе, тоже мне информационный повод!
— А я бы написал, — мог сказать Виталик Рейм. Он всегда был на шаг смелее нас всех. И не раз страдал изза этого своего качества. Кто бы мог подумать: Виталька сейчас отец пятерых детей и глубоко верующий иудей. Вот кого бы я хотел встретить на Земле обетованной.
Перемены, а они, как известно, придут и к лучшему, и к худшему, были уже рядом. Нам тоже хотелось что-то изменить, хотелось, чтобы нас читали, и понимали то, о чём мы пишем. А поскольку не в наших силах обучить область языку идиш, то вывод напрашивался сам собой. Оставив за газетой право быть исключительно еврейской, издавать часть её на русском языке, хотя бы один разворот. И мы первыми сделали такой номер газеты — интересный, яркий. Но кто-то из стариков горько заметил тогда: «Это начало конца еврейской газеты…»
Пройдет совсем немного лет, и «Биробиджанер штерн» будет выходить по средам на русском языке, и сбудутся предсказания стариков. А пока газета жила и здравствовала, а дабы жизни в ней было больше, а язык ярче, навестила однажды Биробиджан замечательная еврейская писательница Шира Горшман.
Баба Шира — чудо, баба Шира — песня, баба Шира с любого места читает по памяти почти всего Чехова и Толстого. Баба Шира блестяще знает идиш, украинский, русский и… об остальном можно догадываться. Шира — узница палестинской тюрьмы, ее первые книги издавались в Польше. Шира — тёща Иннокентия Смоктуновского и жена Менделя Горшмана, того самого Менделя Горшмана, который двенадцать лет отсидел в сталинских лагерях за то, что был первым иллюстратором «Конармии» Исаака Бабеля.
Мы сидели с бабой Широй в ее номере в гостинице. Я показал ей рассказ «Крашенки». Она прочитала и просила:
— Кого ты любишь читать?
— Я люблю Бабеля. Она подумала немного и вдруг сказала:
— А у вас неплохой вкус, молодой человек. Я знала Исаака. Он пришел к нам в гости, когда мы с Менделем ещё не были женаты, и спросил:
— Мендель, а что, ты и вправду хочешь жениться на Шире?
— Хочу, а что — у тебя есть мнение?: — Ты с ума сошел, это же казак в юбке.
— Не твоё дело, — сказал ему Мендель.
Потом Исаака забрали, а потом забрали Менделя…
— Тебе надо писать рассказы, — вдруг сказала она, резко сменив тему.
Шира была непредсказуема в выражениях. Нет. Ничего плохого из уст её слышать не приходилось. Просто всё, о чём она говорила, было исключительно оригинальным.
В редакции, она, естественно, познакомилась с Романом Шойхетом. Они долго беседовали на идиш. Я присутствовал при разговоре, но понимал далеко не всё. Они упомянули Льва Толстого и, я подозреваю, что Роман сказал ей о том, что так и не дочитал «Войну и мир» до конца. Я это плохо понял из их еврейской речи, но догадался по Шириному выражению лица, что она возмущена услышанным.
— Ну, как вам Роман? — спросил я после.
— Он высокий и красивый еврей, — ответила писательница, потом задумалась, и через минуту как бы невзначай добавила: — Но очень плохо, что он об этом знает…
Шира Горшман прожила в Биробиджане чуть более двух недель. Она с полной нагрузкой работала в газете, проводила творческие встречи с журналистами, читала нам свои рассказы на идиш и на русском. А потом она уехала, и мы долго забывали её. Через год я уйду из газеты, и Алька Ярмарков тоже уйдёт, и Виталька Рейм, но по сей день, когда я прохожу мимо здания управления МЧС по ЕАО, того самого, где раньше была газета, мне вдруг хочется вернуть времена назад, зайти туда и сказать: «А гут моргн идн — здравствуйте, евреи».