Машка ноябрь в Москве ненавидела!!! Даже не ненавидела, она в нем не жила, а спала. Выбираясь из подъезда, как медведь из берлоги, ляпая замерзшими ногами по то ли лужам, то ли хляби небесной, она ползала по своим делам, как сомнамбула, полузакрыв глаза и поминутно вытирая мокрое от мерзкой мороси лицо платком. Поганее времени она не знала, правда еще существовал поганый февраль. В холоднючем тумане улицы ей всегда казались акварелью плохого художника – потыкал мокрой кистью в краски, поболтал в грязной воде и - бац на бумагу. Вроде рисовал трамвайные пути, вагончик, тополя с облетевшей листвой, а получилось болотистое месиво. Руки бы оторвать!
А вот этот ноябрь был похож на райский сад. Какой-то год особенный что ли выдался, или, может у Машки болезнь что-то внутри изменила, но шла она на работу, в свой первый день, как будто летела над землей. Парила, еле касаясь асфальта своими белыми сапожками, правда они уже немного потеряли свой торжественный вид, уж больно им досталось за эту пару лет. И дождя-то не было больше недели, что совсем не характерно для этих гнилых широт, и тепло не по сезону – до десяти градусов доходило на солнце. Только вот солнце всходило нехотя, а падало за серые коробки новостроек дальнего Новогиреево быстро и охотно – раз и его нет, темно.
Сегодня тоже – утро было туманным, но ощущение солнечного хрустального осеннего дня уже витало в воздухе. Выйдя из метро, Машка распахнула куртку, сдернула шапку, чтобы не мять тщательно накрученные кудри (хорошо, не видит Олег) и полетела вприпрыжку по улице Космонавтов со скоростью молодой бабы Яги, оседлавшей метлу.
В вестибюле лаборатории было тепло и полутемно. Машка прискакала рано, но она даже была рада этому – успеет переодеться и привести себя в порядок, пока не придут все.
В раздевалке она долго рассматривала себя в зеркале – в общем, сойдет, конечно, но уж больно костлява. Непрекращающаяся месяц температура согнала и так небольшой жирок с ее тела – и теперь высокая, худая девица с пышной, круглой копной рыжеватых, подкрашенных хной волос, казалась бледной тенью той, прежней Машки. Да еще и грудь на два размера уменьшилась! Выступающие бедренные костяхи она умело спрятала под длинным свободным свитером, там же схоронилось и почти полное отсутствие бюста. Зато вот ноги! Ноги теперь можно было считать Машкиной гордостью – высокие, как у породистой кобылицы, стройные и длинные. Печально покрутившись еще, она переоделась в накрахмаленный свекровью халат, подкрасила пухлые (слава Богу) губы, коснулась щек румянами и пошла в лабораторию.
- Мария Владимировна! Как ваше здоровье?
Низкий вальяжный бас пророкотал за спиной, Машка вздрогнула и обернулась. Директор!
- Вы просто шикарной женщиной стали! Вас болезнь не только не испортила – красавицей сделала. Парижанка! Хороша!
Машка удивленно смотрела, как из глубины их лабораторного коридора постепенно вырастает огромная фигура, растет, растет и вот уже огромными плечами загораживает свет. Она аж присела от неожиданности, втянув голову. Что он тут забыл, в их научных лабиринтах? Заблудился, не иначе.
- Вы бы, Мария Владимировна, зашли бы ко мне, как-нибудь. Поделились успехами, зачли бы тезисы работы вашей. Я слышал, ваша диссертация почти готова? Я бы подсказал чего. Вы вино какое любите?
Машка настолько растерялась, что пропищала тоненько: «Каберне с сушками».
- С чем? С сушками? С маком что-ли?
Директор загрохотал утробно – видимо так обозначая смех.
- Нет, дорогая, я тебя своим вином угощу с хурмой вяленой и с сыром. Зайдешь?
Машка снова пискнула что-то невнятное и, так и не выпрямив шею, проскользнула мимо, спряталась за дверью своей лаборатории и прижалась к стене, задохнувшись.
- Привет, Масюсь. Ты рано, что-то.
Таня быстро подошла к Машке, взяла у нее из рук сумку, чмокнула.
- Наконец-то. Я прямо уже обалдела с этой коровой на пару сидеть. Тупая, как сибирский валенок. Ничего не понимает.
Она кивнула на стол, за которым раньше сидел Игорь. Теперь там не осталось ни одного тома, ни одного каталога – ровное пространство с идеально выстроенными по линеечке письменными приборами – стаканчиками с ручками, карандашами, точилкой и пластиковой штукой с нарезанными листочками. Ровно посередине лежал новенький журнал, с цветастой обложкой и стояли фотографии в рамочках, Машка подошла поближе – с фотографий смотрели незнакомые лица – кудрявый парубок с крошечными мышиными глазками, толстощекий, наголо стриженный мальчик с такими же, и гладкокожая красотка с огромными карими очами и толстой косой, перекинутой на грудь.
- Это - Олеся. Новенькая. Олеся Анатольевна, чтоб ей. Из какой норы ее вытащили, бестолочь, не знаю. Дерево! Дуб! А наглая… Кстати, Зам как-то часто дышит, когда к нам заходит. И личико масляное становится, хоть хлеб макай…
Машка только хотела что-то ответить, но дверь распахнулась с такой силой, что шарахнула об стенку и в лабораторию вплыла Олеся. Ее не узнать было сложно. Метра под два, крутозадая и высокогрудая, с ненормально тонкой талией и пышной косой, девушка была не по-московски, нездешне хороша. Белая светящаяся кожа, черные глаза с длинными ресницами, тонкий румянец на упругих щеках, нагло ухмыляющийся красный рот. Дивчина!
Она нехотя кивнула Тане, подошла к Машке, чуть презрительно осмотрела ее с ног до головы, задержав взгляд в районе груди.
«Привет. Ты Мария? Я слышала, мне про тебя Семен Исаакович много рассказывал. Он сказал, что ты меня учить будешь. А то эта», - Она мотнула головой в сторону их с Таней стола, - «Больно часто умную из себя корчит».
Олеся чуть подвинула Машку бедром, прошла к своему столу, бросила сумку и достала здоровенное зеркало. Больше окружающее ее не интересовало…
Вечер нагрянул так быстро и неожиданно, как всегда, он приходит в ноябрьскую Москву – три часа, а уже сумерки. Машка с Таней соорудили чаек, и под конфетки обсуждали самую трудную главу в Машкиной диссертации - кривые роста бактерий, которые никак не хотели выстраиваться по классической схеме. Олеся уже давно отчалила, в лаборатории было тепло и уютно, уходить ни той, ни другой совершенно не хотелось.
Шаги по коридору были почти неслышными и вкрадчивыми, так ходил только Зам. У Машки упало сердце и заколотилось где-то у самых пяток, больно отдавая по всему телу. Она встала, как солдат на параде, Таня удивленно смотрела, как постепенно бледнеет Машкино лицо. Дверь тихонько открылась, Семен Исаакович вошел, показал жестом на Машкин стул, подвинул высокую табуретку и сел рядом.
- Маша, вы хорошо выглядите. Как себя чувствуете?
Он смотрел и ласково и отстраненно, вроде и гладил, притягивал и отталкивал одновременно. Машка покивала головой и, поймав его взгляд, уже не отводила глаз. Ей казалось, что вот, именно сейчас, она и теряет что-то главное, то, что не успела как следует ухватить, выпустила, прозевала.
-Прекрасно, Семен Исаакович. Я готова к работе. Не волнуйтесь.
- Вот, и отлично. В следующем месяце мы организуем апробацию вашей диссертации. Пока здесь, у нас. Пригласим специалистов из Мечниковского. Я договорился. Я вам предоставлю свободный график, Таня вам будет в помощь. Олеся пока поработает с Барановной (тьфу, господи) с Еленой Петровной. Ну, и я помогу. А вы готовьтесь.
Зам встал, тяжело, как старик, распрямился и медленно вышел за дверь.
Машка шла по улице, погода вдруг испортилась, и холодная морось снова превратила улицы в плохую акварель. Промозглый ветер задувал за ворот куртки так беспощадно, что не помогал даже заботливо купленный Олегом шарф, тёплый, шерстяной, явно недешевый. Сдуру она не взяла зонт, шапка, лицо сразу стали волглыми, волосы, которые она не убрала, обвисли и при каждом порыве неприятно ляпали ее по щекам.
Что-то такое сломалось у нее внутри, больно и, одновременно, успокаивающе, похолодело и окаменело, сделав ее снова той – прежней, не любящей, а лишь позволяющей себя любить. Она такой была всегда. И совсем молоденькой девчонкой, когда одноклассники толпой осаждали ее, а она только хохотала и кокетничала в ответ. И позже, когда она вышла за Олега. Вышла просто так, хотя бы потому, что все девчонки из группы уже повыскакивали замуж, а она не любила быть последней. А Олег – добрый, заботливый и ласковый просто потерял голову, и ей было очень лестно получать каждый день цветы и крутить перспективным доктором, как хочет. А потом вдруг забеременела, и Олег настрого запретил ей аборт. Как – то все сошлось…
- Машунь! Я уж околел тебя ждать. Ты зонт не взяла, я решил тебя встретить. Давай быстро, я тебя провожу немного, а потом на дежурство, мне в ночь сегодня.
Впервые, за последнее время Машка, увидев высокую, слегка сутулую фигуру Олега в слегка старомодном пальто, не почувствовала раздражение и досаду. Она обрадовалась, причем так, как будто вернулась домой после долгого отсутствия. Олег подбежал, поцеловал ее в мокрую щеку, укутал ее шарфом поплотнее, натянул ей шапку на уши и раскрыл зонт.
И когда они уже входили в метро, краем глаза, Машка увидела, как длинная, как верста Олеся в ярко-красном кожаном плаще склонилась над лысоватым затылком Зама, забирая у него снулый букет мокрых гвоздик.
Оглавление повести "И коей мерой меряете" со ссылками на главы
Список прозы со ссылками на главы здесь