Письмо позвало в дорогу — была раньше в газете такая рубрика
Запомнились мне эти женщины вместе, хотя друг с другом в жизни они никогда не встречались. Просто в редакцию письма о них пришли близко по времени. В одном соседи рассказывали о печальной судьбе пожилой соседки, которая, вырастив двух сыновей, в восемьдесят лет живет одна, а ей даже из дома выйти тяжело. Другое письмо было просьбой написать о маме, замечательной женщине, которой скоро исполняется восемьдесят.
«Царица Савская»
Приехав по жалобе, познакомилась я с Полиной Андреевной. Надо сказать, что, увидев восьмидесятилетнюю женщину, я оторопела. Ожидала встретить сморщенную старушонку в платочке и вязаной кофточке, а передо мной сидела красавица! Холеное белое лицо, черные дугами брови, на голове седые уже волосы уложены короной по моде послевоенного времени. Только толстая трость в руке напоминала о возрасте, да и то больше походила на скипетр.
— Что, хороша? — весело усмехнулась женщина, отреагировав на мое изумление.
— Да, — кивнула я. И протянула ей письмо от соседей.
— Знаю, — махнула она рукой, — по моей просьбе написали, у меня уже глаза не те, и руки перо не держат. Забыли меня мои ребята. Даже адресов их теперь не знаю. Может, поможете их отыскать?
Я поговорила с соседями, собрала данные о сыновьях. Потом долго и нудно разыскивала обоих сыновей через Горсправку. Разыскала, дозвонилась, пригласила в редакцию, показала письмо.
Сыновья, сами уже пенсионеры, приехали с женами. И тут началось.
— Вы ее видели? — спросила старшая из снох, блеклая худенькая женщина, — Красавица, правда? Прямо-таки Царица Савская! Ни годы ее не берут, ни болезни. Как заговоренная! А я вам скажу — почему! Потому что всю жизнь заботилась только о себе любимой!
— Ну, уж ты через чур, — слабенько возразили сыновья, — мать есть мать, какая бы ни была. Конечно, мы примем меры…
— А что — не так? — повернулась женщина ко второй снохе, полной неухоженной женщине.
— Помнишь, как ты сам мне рассказывал: когда маленькие были, по семь-восемь лет, пошла она в кино с ухажером, а мальчишек на ключ закрыла. Печка топилась, там кирпич на трубе завалился, и весь дым — в избу. Ребятишки стали задыхаться, в форточку на помощь позвали. Соседи дверь выбили и забрали их к себе, а печь загасили… Полина Андреевна ухажеров имела годов до семидесяти, ей не до детей было!
— По молодости мы часто приезжали, только не сильно-то она нас привечала. То мы не вовремя, то одеты не так. А вспомните, как попросили ее с внуками понянчиться! «Ой, я на пенсию не хочу выходить, хочу до шестидесяти доработать, чтобы побольше получать!». А у нас у обеих дети слабые родились, им домашний уход был нужен!
Я поняла, что тихо проваливаюсь в болото чужих семейных дрязг, и чтобы из него выбраться, вернула всех к сегодняшней ситуации.
— Так что делать — в дом престарелых маму сдавать? Мне ведь еще писать надо статью про эту историю.
Тут все замерли, как в последнем акте гоголевского «Ревизора».
— Как — статью? Вы что — нас позорить будете? — очнулись через минуту. Тут уже и сыновья в полный голос заверещали.
— Так это моя работа! Я время тратила, бабушку вашу навестила, вас разыскала. Если не напишу, редактор за что мне зарплату будет платить?
Все четверо подхватились и понеслись жаловаться к редактору — на меня. Вызвав меня, редактор разрешил ничего не писать, но с условием, что в течение недели маму заберут к себе — или к старшему сыну, или к младшему. Через неделю старший сын позвонил и отрапортовал, что маму перевезли к нему, а в ее квартире поселились внук с женой. В общем, история завершилась более или менее благополучно.
«Царь-баба»
О Нине Константиновне рассказали ее дети, когда я им позвонила. Дай Боже каждой матери в восемьдесят лет услышать о себе столько теплых слов. Когда же я ее увидела, был эффект дежавю. С точно такой же седой короной на голове, синеглазая, статная, морщинки только у самых глаз — взгляд не оторвать!
Понимая мое замешательство, Нина Константиновна весело усмехнулась:
— Вы меня сорок лет назад не видели! Мужики в совхозе меня прозвали «царь-баба»! Я директором совхоза работала, пока укрупнения не начались, а как объединять стали, осталась заведующей отделением. После войны сами были голодные, а коровенки подавно. Вот подоим в шесть утра, бежим на поле с девчонками, впрягаемся в плуг и пашем. Ни одной лошади в деревне, а траву посеять на сено надо, иначе чем мы коров зимой кормить будем? Так и работали — то пахали, то косили, то доили. Только к шестидесятым более-менее зажили, хоть и не богато, но достаток появился у людей.
— А детей как растили? — спросила я.
— А я их видела? Муж на фронте погиб. Дети росли, как трава в поле — сами печку растопят, сами себе картошки наварят, огурцов на огороде нарвут… Так и жили. Учительница однажды младшего пристыдила: как ты, Васька, штаны порвал? Что я твоей мамке скажу? Она бьется с утра до ночи для нас для всех, а ты последние штаны рвешь! А потом села учительница после уроков, да сама ему и зашила дырку. В деревне ведь знали, что с утра до ночи я то в поле, то на ферме. Но и спрашивать умела. Мужики (которые еще остались после войны) — все слушались, боялись. И уважали. В районе меня руководство в пример ставило: мол, посмотрите на «царь-бабу», вы только жалуетесь на погоду да технику клянчите, а Нина сама пашет и другим спуску не дает!
«Вы нам не судьи»
Может, потому что эти женщины были так похожи, или потому что старость оказалась у них такой разной, рассказала я Нине Константиновне о другой женщине — о Полине Андреевне. Не давала мне покоя ее судьба.
— Почему так по-разному прошла жизнь у вас и у нее? Может, правы снохи в том, что она «больше о кавалерах думала»? — спросила я Нину Константиновну. — Сыновья за нее не заступались, когда снохи говорили, что такая она и сякая, что о детях мало заботилась, пироги печь не умела, дети росли на картошке да на овощах с огорода, по несколько лет ходили в одних и тех же пальто и шапках, пока до дыр не износят… В общем, много чего они наговорили о своей свекрови.
— Знаешь, деточка, — нахмурилась «царь-баба», — мы, женщины нашего поколения, пережили тяжелейшую войну и сохранили детей. Какими они выросли — это уже их судьба. А нам надо было их просто прокормить, чтобы с голоду не сдохли. А если какой бабенке и перепадало мимолетное счастье — так Бог ей судья, а не люди, и уж тем более не эти снохи-дурехи. Помнишь, старый фильм был «Простая история», где актеры Мордюкова и Ульянов? И люди красивые, и подходят друг другу, и любовь настоящая. А вот — не судьба! История-то простая, да таких историй было много. Что, думаешь, у меня никого не было? Я же женщина, а не бревно отесанное! Ездили же мы на областные совещания, на разные конференции. Были там и мужики, которые на меня заглядывались. А был и тот, на которого я загляделась. Только виделись изредка, в гостиничных номерах (ему по статусу полагался отдельный в той же гостинице, вот там и встречались). И не знал никто, незачем! Дело даже не в том, что у него семья, у меня двое сыновей подрастают. Просто мы оба были с характером. Мы бы и не ужились — как два медведя в одной берлоге, и оба это понимали. Мы любили друг друга, это само собой. Но еще и уважали. У нас и получилось, как в кино — перевели его на повышение, в другую область. Даже не попрощались толком — так, на бегу: счастливого пути, мол! А сама стою и слезы из глаз. И паника про себя — только бы не увидел никто, что слезы катятся… Потом я слышала, дети его в Германию с собой увезли, когда уже старенький стал — он был старше меня, повоевать успел. Так что вы нам — не судьи…