Посреди деревни дорогу нам преградила стайка молодежи и стариков, которой верховодил старик Бальчюс. Они так взяли нас в оборот, словно мы были молодоженами и от блаженства должны были выполнять любые их причуды.
— Учитель не пьет и не будет пить, потому что ему некогда, — отрапортовала Лаймуте сухо и кратко, словно я был чужеземцем и не говорил на языке здешних крестьян. — А ну-ка дайте дорогу!
К величайшему моему удивлению, и здесь нас пропустили, хотя поначалу поднабравшиеся парни и собирались вылить что-то там нам за шиворот и за пазуху.
Мы добрались только до половины деревни, и Лаймуте предложила пойти задворками. Я с радостью согласился.
У полуразрушенного овина Пуплайжиса надо было перепрыгнуть широкую канаву, и я взял ее маленькую и жесткую ладошку. Она бросила на меня испытующий взгляд и таинственно, даже озорно улыбнулась. У меня сжалось сердце, и я сказал ей:
— Ты могла бы учиться дальше. Ведь была почти круглой пятерочницей.
— У меня два маленьких брата и сестричка совсем крошка, — потупилась она.
— Конечно, будет нелегко. Но за год ты бы могла подготовиться прямо в выпускной класс. Я бы помог. В июне возвращаюсь из Вильнюса и помогаю. Ну как, барышня Лаймуте?
— Вы всегда были добры ко мне, товарищ учитель.
— Договорились?
— Но у вас из-за меня... будут испорчены каникулы.
— Зато Легконогая Косуля окончит гимназию и... Кем бы ты хотела быть?
На этот раз Лаймуте остановилась, и наши взгляды встретились. Радость и благодарность светились в ее глазах, а лицо просто лучилось. Я увидел, что она уже не ребенок.
— Учительницей.
— Ну и будешь, ручаюсь, что будешь. Тогда сможешь не говорить о любви, а любить.
Она выдернула стебелек полевицы и перекусила его, загадочно улыбаясь.
Перед деревенским погостом у нас на дороге встал огромный бычище с лоснящейся шеей. Вместо доски у него на лбу был венок из ромашек, однако налитые кровью глаза глядели враждебно. Передним копытом он несколько раз копнул землю, повертел головой и глухо заревел. Лаймуте вздрогнула.
— Разве он может сделать нам что-то плохое в такой праздник? — сказал я, не спуская глаз с виска Лаймуте, которого только что коснулся губами. Однако она даже не обернулась.
Я почему-то пожалел ее.
Немного времени спустя я все-таки поймал ее взгляд. Глаза были широко раскрыты, полны слез. Нет, скорее всего, она боялась опустить веки, чтобы слезы не покатились по щекам и по благоговейно поджатым губам.
Мне стало неловко.
Деревня кончалась старым погостом, и я не знал, как отблагодарить ее за проводы, за доброту.
— Послушайте, Лаймуте, деревня уже кончилась, и я...
Однако и теперь она не повернула головы: ее угнетал я, непонятные мне мысли, и я почувствовал, что еще слово-другое, и Лаймуте зарыдает. А что тогда? Сбежится вся деревня и начнет допытываться, что такое случилось в великий праздник весны.
Какое-то время мы снова шагали молча.
Вдруг она энергично мотнула головой и посмотрела прямо мне в глаза. По ее щекам катились две большие слезинки.
— Почему вы так сделали?
— Что... Лаймуте?
— Хоть бы признались... — опустила она голову и прочертила в песке большим пальцем ноги полукруг.
— Я не думал, Лаймуте, что тебя... — начал я со странным волнением, не в силах найти слова, которые все мелькали и мелькали мимо и ни одно из них не годилось.
Большой палец ее босой ноги начертил еще несколько полукругов. Я молча глядел, как она это делает.