Часть 1.
Начиналось лето 2018 года, зенит белых ночей. Заканчивалась промозглая ветреная ночь. Мутное небо, отягощенное тяжелыми облаками равнодушно смотрело на неспящий город. Толпы туристов скопились на набережных, ожидая, когда мосты поднимут свои руки.
Он шел по мрачному неприветливому городу. Галерная улица, Замятин переулок. С Английской набережной то и дело доносился смех девчонок. Другая жизнь, параллельный мир, в который ему уже не попасть… Назад дороги нет…
В его потухших глазах не было жизни, только примирение с неизбежным и тоска.
«Вот так выглядит изнанка жизни, они там, я здесь, на изнанке, по ту сторону жизни. Где она жизнь, как это жить? Я все забыл. Я все растерял. Все, по капле, незаметно и очень быстро. Когда все началось? Когда?»
Человек подошел к мусорным бакам. Три переполненных зеленых контейнера, аккуратно выстроенные в ряд, стояли прямо на проезжей части дороги, отнимая парковочное место у плотно пристроившихся легковушек. Он пошел дальше, к площади Труда. В желудке привычно ныло от голода. В теле чувствовалась слабость, кружилась голова, непонятно, от выпитого накануне или от несъеденного за последние 3 дня.
«Вот она дилемма: из двух зол, что ни выбери, денег все равно ни на что нет, ни поесть, ни выпить.»
Он был довольно высокого роста, жилистый, крепкий, лет сорока, светловолосый. Когда-то лицо его было приятным, даже красивым, тонкое и сухое, с серыми газами, которые становились синими, когда он надевал голубой джемпер, связанный Аленой. Лоб его был высок, тонкий, прямой нос немного длинноват. Такая фактура сохранилась у новгородских деревенских мужиков. Одет он был тепло, очевидно с зимы не переодевался. На ногах зимние кроссовки, грязные джинсы, заношенная куртка.
«Самый трудный момент, переломный. Денег нет, взять негде, а по помойкам шарить, рука еще не поднимается. Да-а-а, психология…»
На площади Труда он повернул налево, побрел дальше, через Поцелуев мост, в сторону Никольского собора. Или нет, не побрел, а пошел неторопливо, рассматривая здания Мариинки, консерватории и приближающийся Никольский собор. Небо прояснилось, солнце отражалось в куполах. Защемило где-то в душе.
«Ну что ты ноешь, жива еще, еще теплишься подруга… Ну, что делать будем? Молчишь? Ты со мной не разговариваешь? А вот я похоже ... Да-а-а, психиатрия…»
При всей неказистости и несезонности его одежды он сохранял вид, в целом обычного питерского мужика, глазами по урнам не шарил, голову держал высоко, даже горделиво, взгляд был спокойный и открытый. Прохожие не обращали внимания, никто не шарахался, не отворачивался поспешно, как обычно ведут себя люди при встрече с асоциальными элементами.
Он впал в глубокую задумчивость, вернее сказать, в глубокое забытье и пошел, не замечая изумрудной молодой листвы на деревьях Никольского сада, утренних прохожих, уже начавших новый день и деловито спешащих по своим делам. Изредка он что-то бормотал про себя. Сейчас он болезненно констатировал новую привычку к монологам.
В эту минуту он услышал, как душа заговорила с ним. Впервые. Он отчетливо, то есть совершенно ясно, физически, почувствовал, как там, где щемило уже несколько бесконечных минут, глухо лопнул передутый воздушный шарик. Он остановился оглушенный, замер. Боль хрустальными осколками посыпалась, зазвенела прощальным звоном.
- Пожалуйста, послушай…- услышал он тихий шепот. –
Продолжение