День кончился, солнце ушло в тучу, оставив на небе золотые полосы, прорезывающие небосклон почти до зенита. Край тучи стал ярко-золотым по всему периметру. Александра пригнала трактор в мехдвор, сдала сторожу. Она заметила, что трактор Григория уже стоял на месте.
- Что-то ты припозднилась. Гришка вон уже сдал свой агрегат. Полторы нормы сделал сегодня. А ты как, справилась? Да ты молодец, завсегда справляешься!
Александра молчала.
- Ты что это сегодня такая? – спросил старик, стороживший всю «механизацию», состоящую из двух тракторов, трех сеялок да лобогрейки. В углу двора были сложены бороны и плуги. – Завсегда такая веселая, бойкая, а нынче чевой-то не улыбаешься даже. Обидел кто? Или устала дюже?
Шурка остановилась. Посмотрела на деда. В горле встал ком, глаза защипало. Участливый тон старика тронул ее, и все, о чем она думала после ухода Федора, вдруг нахлынуло с такой силой, что сдерживаться не осталось сил. Она отвернулась от деда, всхлипнула.
- Эге, девка, ну-ка иди сюда! Что это за мокрые дела? Александра, не гоже идти домой в слезах! Поди сюда, присядь! – он показал на лавку, покрытую старым тулупом. - Рассказывай!
Александра присела. Она не знала, что говорить. Как рассказать о своих мыслях? Или о том, что было с Гришкой? Или о том, что сказал Федор?
- Да нечего рассказывать, деда, - просто сказала она. – Жизнь такая, что выть хочется.
- Ну это ты зря, - сказал старик. – Жизнь, она такая, какую мы сделаем.
- Как же сами? Разве мы начали войну? Где теперь мужики наши? Сколько там осталось?
- Война скоро кончится, - сказал старик, - а жизнь должна продолжаться, жито надо сеять, бабы должны рожать. Я вот смотрю, Федька к тебе присматривается. Он хороший мужик, а что хромой – так ведь это не главное. Жить семьей – это не танцевать. И не ноги главное в семейной жизни, а душа.
Александра слушала старика, а мысли были возле ивы на берегу. Интересно, Гришка уже там? Идти или нет?
-Что думаешь, Шура? – дед повернулся к Александре всем туловищем. - Как тебе Федька?
- А вы что, сватаете?
- А что, попросит Федька – пойду и сватом. А ты пошла бы за него? Или кто другой на примете?
Александра не ответила на настойчивые вопросы старика. Она встала со скамейки, решительно тряхнула головой и пошла домой. Она думала, как бы спросить у Варьки о том, что говорил Федор. Но так, чтобы она ничего не заподозрила.
Она шла по улице, навстречу закату. Вернее, за закатом. Туча ушла, а солнце уже коснулось края земли, покраснело, будто остывающее железо в кузнице. Свежий воздух овевал ее лицо. Навстречу ей шли три девушки, им было лет по шестнадцать-семнадцать. Они были одеты в цветастые платья, поверх которых были надеты пиджаки – по последней моде. Белые носочки, туфли на каблучках – все это контрастировало с комбинезоном Александры, в мазутных пятнах, в пыли. Она вдруг почувствовала, что она не сможет победить их молодость, красоту, умение одеваться, завивать кудри, подводить сурьмой брови, танцевать. Она увидела, как выглядит рядом с ними.
Дома она в первую очередь достала из печи чугунок с водой, которую мать всегда подогревала к ее приходу, вынесла его в сени, налила воду в таз, разделась по пояс и стала мыться. Мать вышла к ней, взяла кружку, стала поливать ей спину.
- Устала? – спросила она.
- Немного, - ответила Александра. – А где Варька?
- Побегла до подруги, до Пашки, - ответила мать, - что-то собираются шить, Прасковье тетка подарила штапель на платье. А ты пойдешь куды, али дома будешь?
Александра не сразу ответила матери, она долго вытиралась рушником, который подала мать. Ей хотелось поговорить с Варькой и в то же время было боязно: что она скажет?
Сестра пришла скоро, с ней пришла Пашка, высокая, сутулая девушка с крупными чертами лица. Она работала дояркой на ферме, иногда подменяла телятниц. Говорили, что у нее богатое приданое, и в наследство ей останется дом и все в нем, ведь она единственная дочка! Правда, женихов это не прибавляло. Их у нее не было и до войны, а теперь и подавно. Девчонки щебетали, обсуждая фасон платья и то, к какой портнихе идти. Пашка говорила, что к Игнатенчихе идти нельзя, потому что Надьке она испортила кофту, пошила не так, как та заказывала. Лучше идти к Марусе Поляковой, у нее даже есть выкройки самые модные.
Увидев Александру, они замолчали и ушли в спальню. Шурка пошла за ними.
- Собираетесь в клуб? - спросила она. – Что вы там делаете?
- Танцуем, песни поем, - ответила Варька. – Пойдем с нами.
- С кем же вы там танцуете? С какими кавалерами?
- А мы можем танцевать и без кавалеров, - ответила Пашка. – У нас с Варюхой хорошо получается краковяк, и польку мы хорошо танцуем.
- И кавалеры есть, - сказала Варька. - Васька Ткаченко, например, Женька Крамаренко.
Александра слушала напряженно.
- Это же мальчишки, - сказала она. - Им всего-то по шестнадцать.
- А вот Гришка Грач – вовсе не мальчишка, - сказала Варька, - он и танцует по-взрослому.
- Гришка ходит на танцы? – у Шурки забилось сердце. – Когда он успевает?
- А он приходит в последнее время поздно, когда все уже натанцевались. Но все равно с ним танцуют, он так водит в танго! – закатив глаза, сказала Варька и прошлась по комнате, показывая, как Гришка водит в танце девку.
- Ну, у него там и друзей, наверно, нету, и покурить не с кем, - стараясь быть безразличной, проговорила Александра.
- Так оН же не курит, - сказала Пашка, - у него ж легкие простреленные.
- Понятно, - сказала Александра, чтобы что-нибудь сказать.- Ну собирайтесь, а то Гришка придет, а вас нету.
- А он не нас ждет, - проговорила Варька, - у него любовь с Веркой Поляковой. Она как его увидит, так прямо загорится вся! А кудри стала завивать!
- И губы красит! - добавила Пашка.
- Прямо любовь? – У Александры перехватило дыхание. Она отвернулась, сделав вид, что поправляет накидку на подушке.
- Да, Верка хвасталась, что они скоро поженятся.