В детско-подростковой влюбленности всегда есть особый трепет. Даже если она безответная, трогательная в своей откровенности и обнадеживающе простая. Ее при всем желании, конечно, довольно сложно наделить замыленным определением «чистая» – там и манипуляций достаточно, и соблюдения личных границ маловато, а последовательность в действиях скорее враг, чем благо. Но все эти нюансы становятся известны только после годовой психотерапии или при должном умении самостоятельно анализировать свои поступки, что точно не доступно в 14 лет. В этом возрасте любовь абсолютно бессмысленна и беспощадна. Хотя, наверное, она не бывает другой.
В то время среди тинейджеров была распространена особенная круговая порука – френдзона. Это довольно смешное и сейчас совершенно отвратительное понятие тогда объединяло всех: каждый был одновременно и френдзонимым, и френдзонящим. Мне тоже повезло, хотя я уже и не помню, кто в то время настойчиво чурался мой компании. Зато помню, кто о ней недвусмысленно мечтал.
Я, к счастью, не знаю, что значит иметь полутайного воздыхателя, когда тебе 25: сейчас для меня бы это попахивало сталкингом и запущенным неврозом. Зато такие поклонники были знакомы мне в 14, хотя тогда ничего кроме хихиканий и обсуждений с подружкой это не вызывало. Впрочем, у той тоже был аналогичный воздыхатель, так что хихиканья были обоюдоострыми.
Подружкин дарил ей сережки с камушком в цвет глаз. Под мои карие выбор был ограничен, поэтому я довольствовалась духами – внешний вид говорил, что они достойны внимания, обоняние же было тотально несогласно. Помню, подружка носила серьги еще не один год – то ли из благодарности, то ли от безысходности. Так или иначе, эти подарки были до невозможности искренними, а мы столь же невыносимыми. Хотя, наверное, в 14 нельзя быть другими.
Осознание того, что признаваться в любви, с надеждой искать в глазах ответное чувство и, замирая, ожидать ответ намного проще и даже приятнее, чем быть объектом этого признания, настигло меня каким-то весенним воскресеньем. И дело было даже не в том, что я не могла подарить шанс на взаимность и не знала, куда деть конечности. Вся полнота ужаса охватила в тот момент, когда стало непонятно, как реагировать. Удивительно, но в школе учат такому количеству совершенно бесполезных вещей – строению ленточных червей, черчению розы ветров, морфологическому разбору наречий, – но за столетия существования базового образования никто не рассказал несчастным подросткам, что делать в случае непрошеных признаний в любви.
Я отреагировала наиболее логичным и отвратительным образом: сказала «спасибо» и захотела побыстрее убежать. Быстрое ретирование осложнялось мальчишеской рукой на талии и огромным букетов цветов, пригвоздившим меня к месту. Ужас, который охватил меня в секунды, когда губы страждущего мальчишки еще даже не сложились в слог «лю», не шел ни в какое сравнение с тем страхом, который навевал на меня огромный букет бордовых роз, завернутый в шуршащий целлофан и дополненный веточками, похожими то ли на папоротник, то ли на увядшую крапиву.
Пожалуй, похоронить любовь еще более поэтично было невозможно. Букет, напоминавший в лучшем случае поминальный венок, был схвачен моментально и в течение пары десятков минут сбагрен подруге. Много лет спустя мне было стыдно и за многократное наречение этого знака любви похоронным, и за то, что я так и не осмелилась сказать простое, но четкое «нет». Мое молчание, конечно, не было расценено как знак согласия, что делало мою жизнь спокойнее, а совесть – тяжелее.
Из этой истории я вынесла немногочисленное количество довольно важных уроков. Может, я и не научилась говорить бескомпромиссное «нет», но точно перестала испражняться там, где ем и всячески пресекала все ситуации, где в дружеском кругу был хоть малейший шанс получить новый похоронный букет.
Но я до сих пор не знаю, моя ли это заслуга: все-таки френдзонимые тоже имеют свободу воли.