Я торопился тогда. Мне надо было незамеченным миновать эту длинную зеленую деревню, где еще так недавно я учительствовал и где меня все знали.
Деревня уже гуляла, отмечая троицу. И денек выдался на славу.
С самого детства умилил меня этот древний праздник весны, когда люди вдруг чувствуют себя братьями и сестрами, понимают, что жизнь не стоит на месте, вспоминают своих родных и соседей, находят время, чтобы украсить заборы и дворы, варят бурое пиво и пекут желтые, как солнце, пироги, весело угощаются и поют.
И животным в этот день хорошо. Коровы, украшенные венками из одуванчиков и ромашек, торжественно, словно древние ладьи, плывут, покачиваясь, по полям да лугам и, умиротворенные, удивленные, не узнают друг дружку.
Уже у первого двора меня остановили два парня с пенящимся кувшином в руках. Я отнекивался, объяснял, что спешу в городок, но эти два паренька во что бы то ни стало хотели меня развеселить. И в этом не было ничего предосудительного: еще недавно оба были моими учениками, сидели за тесными деревянными партами, бесхитростно озорничали, иногда выслушивали мои нравоучения. Разве мог я отказаться? Когда один из них наливал мне второй стакан, я заметил, что и соседний двор, и следующий за ним гуляют и там тоже собираются меня угощать. И понял, что прошмыгнуть незамеченным не удастся.
— Товарищ учитель, будьте добры еще... — наседали они на меня по-дружески, без затей. — Так у нас не принято, не-е-ет; не уважаете наш праздник...
Я в отчаянии развел руками и тревожно огляделся, выбирая, в какую сторону улепетнуть. Вот тут наши глаза и встретились. Она стояла в палисаднике, за плетнем, с надетыми на него горшками, кувшинами, украшенном только что распустившимися пионами. Я крикнул:
— Лаймуте!
Она сверкнула глазами, хлопнула калиткой и стрелой помчалась ко мне.
— Лаймуте, видишь, в какое положение я попал? — пожаловался я ей. — Спаси меня от хлебосольства соседей.
Она чуточку покраснела, притопнула босой ногой и с серьезным видом сказала:
— Учитель не пьет!
Однако пареньки с этим не согласились.
— Как так не пьет? Один уже тяпнул.
— А второй не тяпнет, — еще серьезнее заявила она.
— А ты-то откуда знаешь?
— Оттуда! — она снова топнула ногой и еще гуще покраснела. — Дайте ему пройти.
Пареньки все-таки повиновались.
Вот тогда я и попросил, чтобы она, такая смелая и решительная, побыла со мной, пока я не миную этот длинный и чреватый неожиданностями путь. Давно ли Лаймуте была моей ученицей, сидела за первой партой перед моим столом и носила красивое прозвище Легконогой Косули. Мне нравились ее огромные глаза, волосы цвета дорожной пыли, упрямый заостренный носик и почтительно поджатые губы.
Мы быстро зашагали вдоль канавы, и я спросил:
— Знаешь, кто такая Беатриче?
Она подняла на меня большие преданные глаза, однако не ответила.
— Не слышала о такой девчонке?
Лаймуте покачала головой:
— Пожалуй, нет, учитель.
Вот тогда я и рассказал ей о юной, прекрасной и добродетельной девушке, которая водила великого итальянского поэта Данте по чистилищу и аду, чтобы он не заблудился, не испугался и смог вернуться домой. Я многое пропустил и добавил от себя, чтобы получилось красивее и попроще. Она слушала серьезно, почтительно, лишь изредка поднимая на меня свои глазищи, словно проверяя, не подсмеиваюсь ли я над ней. Когда я кончил, она сказала:
— Вы не поэт, а наша деревня не чистилище и не ад.
— Как это?.. — запнулся я. — А кто я такой?
— Учитель.
— А чем отличается учитель от поэта?
— Поэт только говорит... пишет про любовь, а учитель — любит.
От неожиданности я потерял дар речи.