Семь времен года, или Всё на «фэ»

Почему семь времен, спросите вы, а не четыре, как известно из календаря, а также любимых интеллигентной публикой музыкальных циклов "Времена года" Вивальди и Чайковского?

Отвечу.

Потому что при Петре Ильиче, равно как и при Антонио Лючио, уроженце благословенной Венеции, тех времен, может быть, было и четыре. И они эдак плавно, от зимы к лету, от скерцо к анданте, адажио и ларго перетекали одно в другое, и в мире царила гармония.

И розы красные цвели.

Допускаю.

Но не уверена.

Думаю, что и тогда в жизни бардака было не меньше, чем сейчас, просто люди были консервативнее и доверчивее. Сказали им, что времен года четыре - стало быть, четыре, и точка.

А вот мы с коллегой насчитали семь, даже восемь.

Потом одно исключили.

Во-первых, потому, что семь звучит лучше, чем восемь, а во-вторых, где незавершенность, спрашиваю я вас, которую требуют современные каноны прозы, живописи и музыки?

Чет нынче не проходит.

Должен быть нечет.

Итак, семь.

Зиму миновали (человек пять мне уже радостно сообщили слово в слово: "Слава Богу, зиму пережили"), но весна еще не наступила.

Февраль - март.

Такое странное межеумочное время, когда не знаешь, во что одеться: утром холодно, днем жарко.

А девчонки молоденькие уже сняли шапки и теплые штаны. Сверкают непокрытыми головами и коленками в тонких колготках.

Фотомодели.

Королевишны!

Ну, а нам, немолоденьким, куда деваться? Только кутаться в шали да вспоминать классиков: "Февраль. Достать чернил и плакать", а также "Форель разбивает лед".

Всё почему-то на "фэ".

Февраль, фонарь, фанера (над Парижем), фикусы (почти засохли на мутном окне), форте и, соответственно, пьяно (зачем скрывать?), а также финики (в упаковке), фиги (в кармане) и тэ дэ.

В основном, разумеется, фиги.

Как-то, согласитесь, грустно.

Кстати, маленький мальчик Славушка вчера вечером в ванне рассказал мне тоже на «фэ» - "фкаску" (сказку).

Ловит пену и лепечет:

- Зили дедя и баба. Одинь! Пля-я-я-як... (Жили дед и баба, детей у них не было, поэтому они в одиночестве скучали и плакали). Фнег лепь. (Зимой решили что-то слепить из снега).

Сооружает при этом некую конструкцию из пены.

- И что же они, Славушка, слепили? Девочку- Снегурочку?

- Неть! Кран!

- Да ну! Подъемный, что ли?

- Дя-я.

- А утром кран у них ожил и стал по дому работать? Помог дедушке дрова сложить, наверное...

- Неть. Кран фказал: "Ам давай!"

Страшная история.

Представить только: старые дураки, впав в полный маразм, вылепили себе игрушечку. Видимо, телевизора про стройки несостоявшегося коммунизма в свое время насмотрелись. А индустриальный монстр утром очухался и заверещал: "Жрать несите!"

Прям Кафка какой-то, а не мальчик, которому еще трех лет не исполнилось.

Однако в начале марта может случиться и не такое.

Ибо всякая фантазия и всякий переход в это время опасен и, не побоюсь этого слова, сакрален.

Мосты и арки слегка зловещи.

Я даже ясным днем с замирающим сердцем ныряю под арку, если нужно свернуть с людной улицы в уединенный двор.

Я знаю, почему мне так неуютно.

Однажды в начале весны, много лет назад, в городе Владивостоке, в арочном переходе мне повстречалась ветхая старушка с клюкой. Посмотрела на меня пронзительно.

Как-то очень недобро.

"Ведьма!" - подумала я и, похолодев, проскакала мимо.

Кстати, ведьмы рождаются именно в марте. Самое для них время.

Одна моя подруга, которая родилась в марте, ведьмой себя ни в коем случае не считает, и ни в какую мистику не верит. Только говорит: "Меня нельзя обижать. И нельзя бросать. Все, кто меня бросили - умерли".

И ведь вправду умерли - более того, не сказать, чтоб хорошей смертью, от болезни какой-нибудь затяжной, в свой назначенный свыше срок, а вот так – трам-па-ра-рам, в одночасье: кто на машине разбился, кто от инфаркта загнулся. В тридцать-то с чем-то лет!

Как бы рановато.

И она еще говорит, что не ведьма.

А та встреча со старушкой в подворотне тоже не прошла для меня даром, ох, не прошла...

Поэтому и боюсь переходов. И, в частности, марта.

Нужно радоваться не тому, что зиму пережили, а тому, что переход от зимы к весне миновали и уцелели.

Он самый непредсказуемый.

Дай нам Бог дождаться момента, когда в городе будет тепло, красиво и чисто, и всплывшие из осевших зимних сугробов обрывки газет, пивные бутылки, шприцы, презервативы и собачьи какашки не испортят робкой надежды на то, что жизнь вдруг раз - возьмет и изменится, и станет, не скажу, волшебной, но хотя бы приемлемой.

Не на глухую «фэ», а на звонкую «вэ»: весна, веселье, вербы, воскресение, смутно виднеющаяся где-то вдалеке Вера (плюс пристяжные к ней Надежда, Любовь и матерь их София, то есть мудрость. Этой почтенной дамы нам особенно не хватает).

И по законам позитивной психологии нужно исправить «фказку» моего мальчика. Придумать ей счастливый конец.

Никакого унылого Кафки.

Никаких экзистенциальных ужасов.

Дед и баба накормили свою железяку самогоном, смазали постным маслом, а потом отдали в лизинг коммерсантам, и жизнь у них наладилась. И все у них стало на «вэ».

Вау!