Очередной разговор о природе русского куража (рецензия на спектакль мастерской Учителя и Гелейна «Вите надо выйти»)
Почему люди пьют водку?...
Потому что она врывается в глотку,
Как добрый гуляка
В баптистскую молельню,
И сразу все становится лучше.
(Б. Слуцкий)
Любая инициация, особенно в русской культуре, – метафора смерти. Жених умирает в мужа, невеста в жену, вместе – в супружескую пару; семнадцатилетний парень умирает в мужчину, ну... во всяком случае, он может купить себе водку, вскипятить на ней тестостерон, фантомно ощетиниться и гулко (не по годам) охнуть. "Вите надо выйти" – иллюстрация к такому вот многогранному русскому оху, в котором и попеть, и поплакать, и вывернуться (и буквально, и эмоционально) наизнанку.
Водка – универсальное топливо, на котором пыхтит машина русского разгуляя. Водочный, собственно, трип – маленькая жизнь, содержащая несколько квазиинициаций. Сперва Витя выходит в пространство "застольных посиделок", за которыми припоминается жизнь. Вот и вся недолга (в этом всегда есть какое-то ощущение финала, даром не идут титры на потолке)... После – всепоглощающая любовь: к маме, в духе русского диониса, к какой-то случайной девчонке и даже к маминому любовнику, который, вроде как, травматичен. И потом, как полагается, ярмарочно-частушечный балаган под d&b. Всё это приправлено русским сюром – сцена со взрослым Витей, мямлящая гротескный коммунальный ужас, например. Здесь даже персонифицированная белочка появляется, глумливая недотыкомка, которая постоянно норовит про "всё как у людей" и носится с огромным венком.
Есть мнение, что стоит взглянуть на это под мухой, только так, чтоб и нажраться, и проспаться, и "выыыйти" в похмельный синдром за один час. Я бы например с радостью порыдал над финальным хомяком. Однажды, с похмелья, я рыдал над есенинским "Письмом деду" и над какими-то дурными стихами про грибы, а тут хомяк! – глупое и лупоглазое всегда выжимает слезу после пьянки. Витя тоже глупый и лупоглазый, и сочувствия, по трезваку, не вызывает, но это и не до́лжно. "Вите надо выйти" – комедия, причём народная комедия, такой вот лубок, аттракцион, созданный коллективно, достраивающийся по ходу действия коллективно (да, там наливают, господа!) Мне это всё, например, напомнило очень людную улицу, – не протолкнуться – по которой носятся в светомузыке голосящие ошмётки разорванной ерофеевской книжки...
Мой хороший друг на протяжении года снимал наши пьянки, из чего впоследствии слепил памятный фильм. И вот, что характерно. Я отметил, что все персонажи (в особенности мой) как-то внезапно, посреди разговора, начинают затягивать русскую попсу. Мне думается, что если водка, по быковской формуле, – субстанция моря, по которому сплавляется русский Одиссей, то русская попса – ветерок, дующий в парус корабля-застолья. В спектакле это прочувствованно очень точно. Словно открывается какой-то люк, из которого "певичка модная, вгоняя в сладкий транс"... Прецедентные тексты здесь – попса, массмедийная шелуха, стратегии и персонажи узнаваемы, но не архетипичны, в узком смысле. Мать – это мать, истеричная, живая, прямоходящая, "лагерная" любовь Виктора – ну тёлка и тёлка, и Витя, по-евангельски говоря, – человек тёплый: никакой, обывала. Витя – не ферментированный Христос, тот умирал за грехи, Витя умирает за необходимостью забыться. Тем более, воскрешение витино будет событием болезненным и совсем, думается мне, не радостным.
"Вите надо выйти" – алкогольное марево сюжетно – не утомительная попытка в русскую социалку, а лёгкая карнавальная комедия, напоминающая чужой капустник, на котором не скучно. Это не претенциозная штука о смерти, это фарс, по-своему рифмующийся с кирсановским "смерти больше нет... есть роса на розах". В конце концов, там можно накатить – не на радостях, так от досады.