История в трех частях. Все персонажи выдуманы от мозга до пяток. Такого же в жизни быть не может. Правда?
Мать выскочила из метро, и, отмахнувшись от мимолетного проклятья понурого после работы мужика средних лет, помчалась в школу, то и дело с досадой проваливаясь в кашеобразные островки неубранного с утра мокрого снега.
«Макароны с сыром, или успею заскочить за готовыми котлетами?» - прокручивала она в голове одну и ту же мысль, пока та не материализовывалась в её воображении в брошенный в раковине дуршлаг с торчащими из него макаронами-опарышами, которые она недавно купила в магазине здорового питания.
Высокая, с прямой, словно корсетом поддерживаемой спиной Наталия Фёдоровна стояла напротив двери и, не мигая под сдержанной оправой, высматривала мать. На учительнице было зелёное приталенное платье с высоким воротом и туфельки на небольшом каблуке. Она выглядела величественной и холодной. Как свежий труп.
В который раз мать почувствовала себя рядом с нем растрепанной, неухоженной и толстой.
Возле Наталии Федоровны на полу сидел ребёнок. Он исподлобья заметил мать, но не вскочил навстречу, а ещё ниже опустил голову, с вялым интересом рассматривая плитку.
Едва мать поравнялась с учительницей, та наклонилась, приблизила прокрашенные губы к уху матери, и, словно обнюхивая её, сказала.
-Я хотела вас спросить давно. Надеюсь, вы дома бьете своего ребёнка?
Мать оторопела, но не отпрянула. Ребёнок осторожно, боясь быть отвергнутым, дотронулся до маминого ботинка. Потом с лёгкостью гусеницы добрался до лодыжки и замер в нерешительности, ожидая реакции.
Мать не шелохнулась.
Точно под гипнозом, она не смела увернуться от накрашенных губ.
- Нет, вообще-то, - точно извиняюсь, ответила она тихо.
Учительница неодобрительно покачала волосами, почти касаясь ими лица матери.
- Я бы выпорола давно. Он совершенно не управляем. Грубит, бесит..ся. А сегодня, - она, не сгибая шеи, посмотрела вниз, - а сегодня залез под стол.
Мать стало тянуть к земле. Усталость, грязный дуршлаг с макаронами-опарышами, мокрые ботинки, растрепанные волосы и лёгкое прикосновение пальцев на лодыжке. Она хотела сесть, но боялась.
-Небось, разговариваете с ним? Беседуете? Я своих детей по-другому воспитывала. В наше время дети так себя не вели. Может, поэтому в школе раньше никто никого не травил. А?
«Я не знаю, не знаю», - расстроилась окончательно мать.
-Ненавижу эту школу, - тихо прошипел, точно выплюнул, каждое слово ребёнок, но обе женщины услышали.
- Вот видите, - торжествующе отстранилась, наконец, от матери учительница. – А вы разговаривайте, разговаривайте. Увидите, что с ним потом будет, - она резко повернулась, так и не взглянув на ребёнка, хотела уйти, но вспомнила, что не все сказала. - И не давайте ему больше булки. Он у вас и так толстый.
«Лучше все-таки не макароны. Они хоть и здорового питания, но все таки углеводы. Приготовлю индейку».
До остановки шли молча. Ребёнок заметно отстал, а когда мать оглядывалась на него, махал рукой.
-Иди, иди. Я один хочу.
Только в автобусе он повернулся и сказал:
- Мама, прости меня, пожалуйста. Пожалуйста.
Раскаяние ребёнка разозлило мать.
-Почему ты так вёл себя сегодня?
- Она хотела, чтобы смотрел ей в глаза.
- А под стол зачем залез?
Ребёнок поежился.
- Я боялся, что она меня ударит.
Мать отвернулась.
-Вот погоди, отец узнает.
Отец вернулся поздно, когда ребёнок уже лежал в постели и без сна смотрел на узкую полоску света, которая упала на пол через приоткрытую дверь.
- Может, переведём его все-таки? – с надеждой услышал ребёнок неуверенный голос матери.
-Ерунда, - ответил отец. – Эта от личная школа. Я сам её оканчивал. А ты действительно его избаловала.
Он хлопнул дверью, и полоска света умерла.
В доме давно все уснули. Кроме ребёнка. Поэтому, когда дверь в его комнату отворилась, и внутрь просочилась худая тень Наталии Фёдоровны, он был готов.
Не смея зажмуриться, он наблюдал, как она, точно по воздуху, подбирается к его кровати и садится на краешек.
-Как вы вошли? Уходите. Это мой дом.
-У тебя нет ничего твоего, - беззвучно рассмеялась Наталии Фёдоровна. – Смотри мне в глаза. Смотри, я сказала.
И ребёнок смотрел. Она подняла свою когтистую в желтой шелушащейся чешуе лапу, которой больно вытаскивала его из-под стола, провела острым ногтем по лицу к шее.
Тут ребёнок не выдержал и зажмурился.
Этой ночью он впервые за много лет намочил кровать. Будить родителей не стал, скомкал и выбросил в окно влажную, воняющую простынь и стал с ужасом ждать утра.
Продолжение