Шёл 1982-й год. Страна семимильными шагами двигалась к развитому социализму.
Нас, несколько сотен новобранцев, собранных по разным призывным пунктам обеих столиц, посадили в эшелон и мы поехали.
В дороге мы ели пирожки, взятые из дома. Иногда нам ещё давали гречу с тушёнкой в банках. Нельзя сказать, что было сытно, но мы не голодали.
Надо заметить, что я был начитанным мальчиком с хорошей мамой и в армию попал случайно. Но об этом как -нибудь в другой раз.
Помню, как на одной из станций, с нами поравнялся поезд, едущий в сторону Москвы. В тамбуре курили солдаты, отслужившие в армии. Они были подшофе. Увидев нас, они закричали: "Молитесь, черти"! Ну и ещё кое -что про тех девушек, которых мы оставили дома. Мол, не волнуйтесь, мы не оставим их без внимания и и всё такое. Только сказано это было в очень грубой форме.
Солдатская казарма, вопреки ожиданиям, оказалось чудесным местом. В ней были удобные двухъярусные кровати, крепкие табуреты и много больших окон. Меня лишь немного расстроил светлый пол. Его пришлось всю ночь отчищать специальным ножиком, который мне выдал прапорщик, от чёрных полосок, оставленных солдатской кирзой.
Около пяти утра я с улыбкой сказал гуляющему мимо нас сержанту, что я всё сделал и не мешало бы мне теперь передохнуть. Улыбнувшись мне тоже, он показал рукой на какую -то дверь. Я пошёл туда, думая, что там наверно смогу отдохнуть. Сержант зачем -то пошёл за мной следом. Увидев, что он решил меня проводить, я, обернувшись, с улыбкой кивнул ему, как это делают все заморские принцы, которым население чужой страны оказывает почести.
Зайдя в небольшую комнату, называемой солдатами каптёркой, я едва не ахнул от удивления. Оказалось, это действительно была комната отдыха, где было тепло, уютно и даже работал телевизор. Был накрыт столик, вокруг которого сидели пятеро или шестеро военнослужащих, игравших в карты. На всех были расстёгнутые солдатские куртки из под которых виднелось белое исподнее. Вежливо поздоровавшись, я поискал глазами свободную кровать и, не найдя её, хотел уже спросить, где я могу прилечь, как вдруг сзади на голову мне что –то накинули, свет погас, и я увидел такой фейерверк, по сравнению с которым нынешние фестивали салютов на Мальте всего лишь жалкие искры из зажигалки.
Передохнув, таким образом, я опять пошёл работать.
Большим открытием для меня стало то, что человек может обходиться всю ночь без сна. Раньше я не мог понять, как это большевики в кино не спали по трое суток. Видимо, это особые люди, думал я. Нет! Оказывается, организм можно обмануть, дав ему поспать всего десять минут. В эти десять минут ты даже успеваешь увидеть сны. Мне, например снились сержанты, которые подходили к нам, новобранцам, почему -то выглядящим, как каменные глыбы, кто с отбойным молотком, кто с зубилом и пытались этими инструментами сделать из нас статуи. Во сне, как сейчас помню, от нас отваливались большие куски, багровые внутри от крови. Я понимал, что нас хотят изменить. Но мне хотелось крикнуть: что вы делаете?! Ведь это же больно! Кто так меняет? Зачем вы занимаетесь самодеятельностью? Но мой рот во сне был каменным и я не мог говорить.
Весь следующий день я чувствовал себя так, будто принял допинг. Забавно, но когда в молодости ты не спишь, то просыпаешься свежим, окрылённым и наполненным верой в будущее. Единственным минусом было то, что эту радость никак нельзя было унять. Она буквально колотилась в тебе, как птица в силках и звала улететь в окно. Этот состояние постепенно сменялось другим, но тоже по ощущениям птичьим. Как курица с отрубленной головой, ты бессмысленно носился туда –сюда, не понимая, зачем ты тут находишься и когда всему этому наступит конец.
Теперь после отбоя я слушал задушевные рассказы солдат о девушках, которых остались ждать их дома. По их словам выходило, что эти девушки любят их до беспамятства и чуть ли не режут себе вены из -за несчастной любви к ним! Иногда кто -то доставал фотографию и она ходила по рукам. Скажу честно – свою невесту я бы и рядом не поставил ни с одной из них, такими они показались мне неказистыми! Чтобы не обидеть сослуживцев, я никому не рассказывал про историю своей любви. Были там и женатые солдаты. Они, в отличии от неженатых, обычно молчали, лишь изредка бросая реплики, типа: "эх, много вы понимаете! Если баба не замужем, то она ничья!». И я ещё подумал: «бывает, что и замужем, и всё равно ничья!». А бывает, что не замужем, как у меня, но ждёт.
Думаю, не нужно говорить, как я удивился, узнав, что моя Наташа, пока я служил, вышла за другого.
Старослужащие солдаты армию называли "дачей" и при этом смеялись. Я долго не мог понять, почему. Огородов здесь вроде не было. Но потом я понял, что армейская "дача" это от слова "давать".
Нам очень крепко здесь давали. Но лучше всё по порядку.
Началось это в пятницу. Мы немного постреляли на полигоне, умылись в бане и выстроились для проверки. Разводить пришёл прапорщик Чадов. Ничто, как говорится, не предвещало беды. Прапорщик сделал какие -то объявления, затем негромко произнёс :
- Кто не сдал подсумок с автоматным рожком, шаг вперёд!
Все остались стоять на месте. Только мой сосед по строю Эдик Рюмин чуточку дёрнулся. Но я не придал этому значения. Эдик был родом из Ленинграда. Его бабушка и дедушка пережили 37 –ой год, а потом блокаду. Эти люди были так воспитаны, что при слове «шаг вперёд» у них выброс ноги срабатывал автоматически. Родители Эдика, как он сам говорил, были номенклатурными работниками. То есть, он ещё в утробе матери был подключён через пуповину к обкомовскому спецраспределителю. Почему Эдик вместо дачи в Комарово поехал на «дачу» армейскую, мне было лично не ясно. Но может, таков был идейный принцип его родителей: хочешь чёрной икорки? Отведай сначала кирзы! Эдик честно делал всё, что ему приказывали –мыл унитазы, скоблил пол, ходил строем, чистил картошку, причём делал это весело! Единственное, что могло испортить ему настроение, это когда его начинали бить. Стоило какому -нибудь сержанту поднять на него руку, оптимизм Эдика исчезал. Его охватывало какое –то тупое равнодушие к собственной персоне. Он опускал руки, словно бы говоря этим: ну, бейте меня, раз вам надо!
- Ты что –ли взял рожок? –Шёпотом спросил я его, толкнув в бок локтём. Эдик замотал головой, сделав огромные глаза: "мол, как ты мог такое подумать?!".
Чадов тем временем разошёлся не на шутку:
- Если тот, кто это сделал, не признается, весь полк будет стоять до утра. Он принёс табурет, сел на него и закурил. Прошел час. В строю начался ропот. Потом там и тут начал раздаваться нервный смех. "Молчать!", приказал Чадов и обойдя строй уселся на стульчик.
Из столовой запахло рыбой и картошкой. Там накрыли ужин. Однако съесть его, нам было не суждено. Шло время. Окна казарм загорелись жёлтым светом. Украинские сумерки, подкравшись из соснового леса, незаметно накрыли полк. Чирикали птицы. Жужжали насекомые, которые в этом краю с его внезапными заморозками, нечаянными оттепелями и промозглой сыростью не сенсация и поздней осенью. Летали птицы. Возможно, какая –то из них только что прилетела с середины Днепра, который так чуден в эту погоду!
Чадову принесли из столовой тарелку с рыбой. Напоказ усевшись, он стал ужинать перед строем.
- Повторяю, - забасил он, отводя в сторону обглоданный им рыбий хвостик, - Тот, кто взял рожок, пусть выйдет, остальные могут идти в казарму.
К полуночи он всё же распустил строй, предварительно обсудив что –то с сержантами. Шатаясь от усталости, мы пришли в казарму и легли спать.
Ночью всех снова подняли. К этому уже привыкли и особого фурора это не вызвало. Больше всего от таких подъёмов страдал эстонец Вели. Неторопливый от природы и грузный, он засыпал на ходу. И спал так крепко, что сержантам приходилось будить его ударом сапога по заду или по ноге, иначе он не просыпался.
Особенно лютовал с новобранцами сержант Кувыкин, которому за вставные железные зубы солдаты дали прозвище «Щелкунчик». Его кулаков боялись все. Родом с Донбасса, Кувыкин, не смотря на запредельную худобу, имел тяжёлые кулаки. Заснувшего на лекции солдата он мог разбудить ударом по лбу. После такой побудки, испытать такое повторно уже никто не хотел. Вели не был исключением. Он тоже пытался не спать. Но природа, видимо, брала своё и, заняв место в строю, у эстонца автоматически закрывались глаза. Вот и сейчас, не успев встать в строй, он заснул стоя.
- Равняйсь…- голосом, похожим на рычание электрической машинки для стрижки отдал приказ Кувыкин.
Увидев, что эстонец дремлет, Кувыкин одним рывком вырвал дужку со спинки кровати и запустил в него. Все, кто был рядом с Вели как по команде сели. Дужка, прорезав воздух с характерным квохтаньем турболопасти, ударила эстонца по лбу. Охнув, тот повалился на пол.
- Встать! – Приказал Кувыкин.
Эстонец встал, потирая голову.
– Равняйсь! Смирно!
В казарме установилась тишина. Вели, перестав шататься, замер, как все. Из каптёрки начали по одному выходить пьяные старослужащие в накинутых на плечи кителях, из под которых белело исподнее, будто они были офицерами, вышедшими душной летней ночью на прогулку.
- Ещё раз повторяю, крысы, - травмируя перепонки железными обертонами, проскрежетал Кувыкин, - кто взял автоматный рожок – шаг вперёд!
Строй не шелохнулся. Меня не покидало ощущение, что всё происходящее – сюрреалистический бред. Кому нужен рожок без автомата? Старослужащие тем временем начали методично обыскивать казарму, поднимая матрасы. За каких – то пару минут вся казарма из образцовой стала похожа на дето-приёмник, где вчерашние беспризорники играли в войну. Наконец, кто –то из старослужащих крикнул:
- Есть!
Не торопясь, забрав подсумок с рожком у товарища, Кувыкин медленно обошёл строй. Чья кровать? – Указал он на койку.
На правом фланге кто –то вышел из строя.
Встав на цыпочки, чтобы посмотреть, я невольно чертыхнулся. Это был мой сосед по плацкарте ленинградец Дима Карпович, с которым мы вместе ехали в поезде. До самого Остёра Карпович рассказывал мне анекдоты и байки про свои любовные похождения, которым я, если честно, не очень верил. Постепенно выяснилось, что Дима, также как и Эдик, жил в Ленинграде, но только в районе в Полюстрово.
Худой и прыщавый, Дима сильно картавил, что делало его рассказы о любовных похождениях невероятно смешными. Выглядело это примерно так: «Я пьихожу к ней домой, и говойю с пойога: ну, детка, иди к папочке! А она, дуйочка, вся мокьенькая уже, так и льнёт, так и тъётся о бёдъышко…».
Зачем Карпович взял рожок с патронами, было абсолютно не ясно. Но мне вдруг вспомнилось, как однажды он сказал своему соседу по купе: «не будешь кьутиться, ноги пьётянешь!»
- Фамилия! - Подойдя к Карповичу, проскрежетал Кувыкин.
Дима ответил что –то неопределённое.
- Громче! – Потребовал Щелкунчик.
- Кайпович.
- Из Москвы?
- Н-нет, из Питеа, то есть, Ленингъяда.
Щелкунчик, глядя куда –то сквозь строй, начал говорить. Его слова вылетавшие, как кумулятивные снаряды с выдернутыми «че-ка» суффиксов, взрывались в мозгу, проникая в душу стоящих перед ним людей рвущими осколками окончаний:
- Есть две категории мерзости, - скрежетал Кувыкин, - одна называется москвички, другая – ленинградки. Москвички думают, что они крутые, но если их пнуть сапогом, они ложатся на спину и задирают коленки -во так! Он со всего размаха упал на кровать, безобразно расставив ноги и вызвав этим громкое ржание остальных сержантов.
- А ленинградки, - подскочил он, - о-о, эти дико культурные, им подавай на завтрак яйца пашот и осетровую икру. Но в душе-то они просто воришки! Кто не согласен?
Меня так и подмывало крикнуть ему: «Есть ещё тип, который называется дебил! Это недоучки, для которых «интеллигент» просто ругательное слово! Они готовы порвать любого, кто больше их знает, лишь бы его не заставили учиться самого»! Но я естественно не сказал.
После того, как Кувыкин закончил речь, Диму Карповича, мёртвого от страха, куда –то увели трое сержантов. На следующий день мы узнали, что его отправили в другой гарнизон. По словам одного из сержантов "далёкий". Хотя отдалённей Остёра я ничего и не представить себе не мог: вокруг нас были только лес, река, пески и ни одной живой души. До ближайшего города нужно было ехать чуть ли не час на рейсовом автобусе.
Встретился я с Карповичем уже перед дембелем. Это был почти скелет, одежда на нём болталась, как старый хлам на огородном пугале. «Чего тебе сделали тогда?», спросил я. «Избили», коротко ответил Дима. «Но зачем тебе понадобился этот дурацкий рожок?!», не выдержал я. «Пьосто хотелось иметь сувениы на память из аймии», улыбнулся он. Я посмотрел на Диму. У него был взгляд кареглазого щенка, который хочет взять от жизни всё, включая ремень и шипованный ошейник. Он похоже нисколько не жалел о случившемся. Объяснять ему, что брать чужое нельзя, было всё равно, что требовать от жестяной банки с пивом закончиться не раньше, чем человек напьётся до бесчувствия.
Эдик Рюмин тоже пострадал. Когда он была в наряде по кухне, его ударил ножом в предплечье пьяный Кувыкин. Сержанту показалось, что Эдик не захотел встать при его появлении. Вокруг Эдика образовалась уже приличная лужа крови, когда Кувыкин разрешил, наконец, позвать фельдшера. До этого он приказывал всем солдатам "писать Рюмину на рану", чтобы остановилась кровь. Слава богу, врач подоспел вовремя. Всего обоссанного Эдика увезли в больницу, где его прооперировали и спасли.
Кувыкину за это преступление дали лишь две недели на гауптвахте. Выйдя оттуда, он сразу поехал домой, так как у него кончился срок службы.
В советской армии не любили предавать чрезвычайные происшествия огласке и это дело, как и многие другие, быстро замяли.